Воскресенье, 20 09 2020
Войти Регистрация

Login to your account

Username *
Password *
Remember Me

Create an account

Fields marked with an asterisk (*) are required.
Name *
Username *
Password *
Verify password *
Email *
Verify email *
Captcha *

Шериаздан Елеукенов. Казахская литература  

  • Четверг, 30 января 2020 10:00

Казахская литература в период Независимости страны и свободы творчества вместе со своим народом смело и решительно меняет направление своего движения по новому, особому пути. Движение это, опираясь на лучшие традиции национальной и мировой литератур, совершается во многом полемично к отрицательным явлениям тоталитаризма, застойного догматизма. Становление живых, действительно новых  явлений литературы происходит в  трудных и сложных условиях  переходного периода, связанных с материальными лишениями, другими издержками. Несмотря на все неурядицы, тяжелые испытания, художественная интеллигенция, подвигнутая духом перемен в жизни народа, активно включилась в поиски,  адекватные зову времени, самостоятельно, без пагубных для искусства регламентаций сверху определяет и поддерживает перспективные, престижные тенденции дальнейшего движения словесного искусства. Составляющие их выражены в следующих чертах:

в реабилитации и восстановлении в полном объеме духовного наследия казахского народа, ликвидации  «белых пятен» в истории фольклора, устной и письменной  литератур;

в создании атмосферы подлинной свободы творчества, отмене   государственной цензуры,  избавлении от произвола  партийного контроля;

в  преодолении жесткой социологической иллюстративности,   мифологизации советской действительности, ложной идеализации утопического коммунистического строя,  искусственных антигуманных  конфликтов и других рецидивов социалистического реализма;

в обращении к острым, ранее запретным темам, как, например, национальная тематика, в раскрытии реальной истории страны, выдвижении новых идейно-эстетических концепций, использовании ранее недоступного материала;

в новой, раскованной художественной мысли, открытии широких, ничем не  ограниченных возможностей для проявления творческой инициативы,  изображении  действительности во всей ее объективной сложности.

Процесс демократизации коснулся и организационной стороны писательского дела. Союз писателей Казахстана, его руководство во главе с поэтом Нурланом Оразалиным, сумели предотвратить развал организации, наметившийся в первые постсоветские годы, в определенной степени воссоздать ее материальную базу. Правление Союза, весь писательский корпус мобилизовали творческие силы на энергичную поддержку  независимости молодого суверенного государства, его политики по укреплению единства населяющих его народов, активно участвовали в перестройке общества на началах демократии и гуманизма. Казахские писатели широко  расширили связи со многими творческими организациями мира. Создан и работает Казахский ПЕН-клуб.

Казахская литература, не досчитывавшаяся  к началу ХХ века некоторых существенных жанров в своем арсенале, к концу его не только освоила все виды и роды литературы, но по уровню ряда новых художественных произведений по праву вышла на мировую арену. Имена Абая, Джамбула, Мухтара Ауэзова, Сабита Муканова, Габита Мусрепова, Габидена Мустафина, Абдижамиля Нурпеисова, Ануара Алимжанова, Олжаса Сулейменова на  протяжении многих десятков лет достойно, заслуженно представляют художественное слово Казахстана в историческом контексте общемировой литературы.   Благодаря поддержки ЮНЕСКО, юбилеи многих казахских художников слова широко отмечены во всем цивилизованном мире (150-летие Абая и Джамбула, 100-летие Мухтара Ауэзова, Сабита Муканова, Габита Мусрепова, 200-летие Махамбета).

Литературные явления периода Независимости отличаются острой злободневностью своей тематики и проблематики, историзмом мышления, усилением связи, внутренней взаимозависимости психологизма и социальности, пристального внимания к характеру, внутреннему миру человека, национальным, нравственно-психологическим  аспектам таких глобальных проблем, как экология, последствия урбанизации, достижений научно-технической революции и т.д. Многие произведения отмечены Государственными премиями Республики Казахстан, другими знаками поощрений.

В период Независимости созданы романы, повести, рассказы таких видных писателей, как Абдижамиль Нурпеисов («Последний долг»), Зейнулла Кабдулов  («Мой Ауэзов»), Рамазан Токтаров («Феномен Абая»), Шерхан Муртаза («Луна и Айша»), Мухтар Магауин  («Рыжий казах»), Сакен Жунусов  («Аманай и Заманай»), Азильхан Нуршаихов («Писатель и его друзья»), Ныгмет Габдуллин («Наш парень»), Калихан Искаков («Легенда о земле Беловодья»), Смагул Елубай («Поклонение»), Саин Муратбеков  («Перед новолунием»), Дулат Исабеков  («Истина Ай-Петри»), Аким Тарази («Путь к черной звезде»), Кабдеш Жумадилов («Судьба»), Ахат Жаксыбаев («Опора»), Койшыгара Салгарыулы  («Казахи»), Дукенбай Досжан  («Песчаная книга»), Баккожа Мукаи («Напрасная жизнь»), Анес Сараев («Волга – Урал»), Оразбек Сарсенбай («Круг»), Бексултан Нуржекеев («Нежность»), Жумабай Шаштайулы («Аязби наших дней»), Кадырбек Сегизбай  («Перевал») и др.

Роман А. Нурпеисова «Последний долг» создавался на протяжении почти четверти века. Первая его часть под названием «Долг» была опубликована еще в 1982 году.  «Умирающее море» – так был назван перевод книги на немецкий язык, выражая суть изображаемой в произведении трагедии – исчезновение с лица земли целого моря.  Тогда же появились первые отзывы на роман. В частности, было высказано мнение, что, судя по тематике и проблематике опубликованного раздела, произведение вбирает в себя драму нынешнего времени, связанную с разрушением былых связей человека с природой,  что выводит казахский роман на уровень общечеловеческих проблем.  При этом следует учесть и то, что гибель Аральского моря – это боль всей планеты, именуемой Земным Шаром, а не только одного отдельно взятого региона [1, с.285-289].

В такой постановке вопроса Нурпеисов  был не одинок. Союзная критика ставила «Долг» в один ряд с романами «Русский лес» Л. Леонова, повествованием «Царь-рыба» В. Астафьева, повестями «Прощание с матерой» и «Пожар» В. Распутина, отстаивавшими те же гуманистические и общечеловеческие ценности, что и произведение казахского писателя [2].  

Теперь по окончании романа-дилогии «Последний долг» видно, что эпический размах его стал еще шире, обнимая масштабы еще большие, можно сказать, вселенские. Жадигера, главного героя, доведенного до непомерного отчаяния бедами, обрушившимися со всех сторон,  лихорадит с  первых и до последних страниц книги. Перед разгоряченным взором героя вырисовывается нечто, схожее со всемирным потопом, в котором тонет и гибнет вся иерархия прежних ценностей, в том числе сама жизнь индивидуума, которая представляется ему «разодранной шкуркой у пасти пса».

То, что показывает роман, это не раздвинутые завесы грядущего, а ужасающее обличие действительности в настоящем. Перед взором предстает самое что ни на есть светопреставление. Природа мстит человеку за его черную неблагодарность кромешной мглой соляно-песчаных бурь, напоминающих пустыни безжизненных планет. Отсутствие пищи и воды лишает диких животных инстинкта страха, и они ищут спасение у браконьеров. Так человек, уничтожая собственными руками среду обитания, сталкивается лоб в лоб с настоящим апокалипсисом, по крайней мере с его грозными предзнаменованиями и, как следствие, – с опасностью духовной деградации.

Художник выступает сторонником разновидности зегизма, идеологии отказа от бесконечных и бездумных преобразований природы. Говоря словами самого автора, «Последний долг» говорит о том, как, попирая законы Бога, законы природы, человек, войдя в азарт, перестал замечать, что разрушает самого себя, разрушает основы, которые держат его мир, его душу, и лишает себя всякой надежды…». «Сейчас, – продолжает далее писатель, – меня больше всего пугает то, что, человек, исчерпав свою созидательную миссию, как бы вступил на путь разрушителя…» [3].

Этот настрой, бурный поток протестующего сознания проявлены не только в проблематике, но и в эстетических принципах. Кризисное состояние изображаемой ситуации, глубокий стресс, переживаемый главным героем, заставили автора отказаться от плавного эпического повествования, как в трилогии «Кровь и пот». Здесь все перемешано и слито: настоящее с будущим, прошлое с сегодняшним, будничным, привычное с необычным. Образ льдины, с которой с первых до последних страниц романа не сходит главный герой, создает невольную ассоциацию с бездушным, суровым режимом тоталитаризма. Драма личной жизни (уход жены Бакизат) и драма обнажения дна моря так внутренне взаимосвязаны и взаимообусловлены, что едва ли самому Жадигеру удалось бы поставить их в некую последовательность. Приближающая смерть еще более  усугубляет духовную напряженность героя, которому теперь не до мирских сует. Он как бы возвышается над всем тленным, обретает способность к свободному и обновленному взгляду на сущность бытия человека на земле.  Бедствие Арала ему представляется началом Апокалипсиса, Страшного суда.  Жадигер покидает сей бренный мир с чувством  утраты всех своих прежних идеалов.

Значительно обогатилась исповедальная проза, ее документальные разновидности. Казахская биографическая литература редко поднимается до уровня наших великих предшественников вследствие неимоверной трудности поставленной задачи. Даже такой мастер, как Ромен Роллан, создатель знаменитого романа «Жан Кристоф», и тот, приступая к работе над книгой о Бетховене, сомневался: «Рассказать жизнь гения? Но разве это возможно?». Трудно также отойти от привычных схем, примитивных приемов. Не спасут и неуемные восторги, слова-исступления или холодный, бесстрастный пересказ  некогда увиденного. Таких мемуаров у нас хоть отбавляй. Но есть, к счастью, и приятные исключения.   Из этого ряда выделяется своей яркой неординарностью роман-эссе «Мой Ауэзов». Самой поэтикой заголовка автор З. Кабдулов точно раскрывает свой замысел. Этим произведением писатель не намеревался дать целостное освещение всего жизненного пути и творческой деятельности такой гигантской личности, как Мухтар Ауэзов. Он рассказал о том, что сам знал и пережил, будучи  немало лет рядом с выдающимся художником.

И, сузив тему, писатель оказался лишь в выигрыше. В романе-эссе главенствующей является тема учителя и ученика, неповторимые годы их совместной работы в стенах Казахского государственного университета. Остальное – отсвет названной темы. Перед нами произведение, воспевающее поистине новаторское деяние М. Ауэзова по воспитанию племени младого, которому, между прочим, он собирался посвятить следующий свой «широкозахватный» панорамный роман о современности. Слово «воспевающее» в данном случае употреблено с умыслом, имея в виду высказывание одного из крупнейших мыслителей прошлого Фридриха Ницше: «Такт хорошего прозаика в том, чтобы вплотную подступаться к поэзии, но никогда не переступать черты» [4, с.752].

Изящество языка и стиля в сочетании с темпераментом артистизма, легкий переход от восхищения к разящей сатире, напевная повествовательность – все эти черты, свойственные перу З.Кабдулова, сами по себе интонируют образ нашей национальной гордости, привнося в него дух эпического  величия.

Не прошло и полувека после публикации романа-эпопеи «Путь Абая» Мухтара Ауэзова, как нежданно-негаданно появился на свет новый роман о великом поэте. Автор его писатель Р. Токтаров согласно стержневой теме дал своему произведению соответствующее название – «Феномен Абая».

Жанр романа-эпопеи об Абае М. Ауэзов определил с ювелирной точностью: «Поскольку речь в романах идет о личности исторической, жившей в определенную эпоху и в определенной социальной среде, их можно отнести к категории романов исторических. Отмечены они и дополнительной особенностью – это произведение о творческой личности» [5, c.257].

Примерно то же самое можно сказать и о романе «Феномен Абая». Произведение  Р. Токтарова состоит из пяти книг. Отсюда уточнение – роман-хамса. Роман-пятерица. Еще одно уточнение касается особенностей отражения образа героя, через его жизнь и борьбу – социально-экономической и духовной жизни эпохи. Р. Токтаров старается придерживаться  духа и буквы исторических фактов. С этих позиций обрисован прежде всего образ Кодара, казненного в свое время за грех, называемый снохачеством. Акт казни совершается без присутствия Абая, который не мог там быть по причине своего младенческого возраста, т.е. как это было на самом деле.

«Феномен Абая» в лепке многих характеров не отходит от ауэзовских трактовок. Перед нами один за другим вырисовываются персонажи «знакомые незнакомые»  по роману «Путь Абая». С Такежаном,  да и с многими другими героями, включая самого Абая, читатель встречается  в их раннем возрасте. Будучи еще мальчиком, Такежан выказывает такое, что нетрудно догадаться, кем он станет в будущем. Перед глазами невольно возникает образ бестолкового и завистливого бая Такежана из ауэзовской эпопеи. Недалеко от него отошел и туповатый степной аксакал Майбасар, без стеснения вступающий   с мальчиком в грубые перебранки.

Напоминают когда-то прочитанное и женские образы бабушки Зере и матери Абая Улжан. Разве что они еще больше источают безмерной материнской любви к только что родившемуся  Абаю. Узнаваем и Кунанбай с той лишь разницей, что теперь в отношениях между Кунанбаем и Абаем не наблюдается противостояния: новый роман не ставит столь остро  проблему отцов и детей, как это глубоко свойственно роману-эпопее М. Ауэзова. Отец и сын  здесь не выступают представителями враждующих общественных сил. Добавим к этому то, что Токтаров, ничего  не убавляя из тяжелого и жесткого характера Кунанбая, в то же время не прочь в этом герое видеть и некоторые положительные черты (тайные симпатии к национально-освободительной борьбе хана Кенесары).

Хотя изображаемые ситуации не схожи, но все же роман-хамса в определенной степени повторяет мотивы тяжбы Абая с косной феодальной средой. При этом, следуя Ауэзовскому духу, Токтаров сосредотачивает внимание на истории творений великого поэта и как реалист тесно увязывает их с жизнью общества. Читатель становится свидетелем рождения чуть ли не каждого стихотворения Абая. Если все сказанное можно отнести к преемственному процессу, то отсюда не вытекает, что  Токтаров лишь следовал однажды начертанной схеме. В прологе и эпилоге, да и в самом контексте философско-публицистический поток становится стилевой особенностью его романа. 

Иначе и не могло быть. Первая книга озаглавлена – «Толгау» -«Раздумья». В скобках обозначены имена: Кенесары – Кунанбай – Кодар. Эти незаурядные личности, включая бунтаря Кодара с кремневым характером и недюжинным умом, каждый по-своему, размышляют интересно и веско о судьбах нации и своей отдельно. Вторая книга «Звезда – жертвенница» об интеллектуалах  высочайшего класса: Чокане Валиханове, Достоевском, Кудайбердиеве. И так во всех остальных трех книгах поэт Абай набирает еще большую силу в творческом общении с выдающимися поэтами и мыслителями ХІХ века. Главный упор делается на открытии той интеллектуальной среды, которую Мухтар Ауэзов (из-за жестких нормативных требований соцреализма) был лишен возможности художественно изобразить. Он не смог не только показать видных послеабаевских деятелей казахского общества, какими были султан Чингис, хазрет Ахмет-Риза, Алихан Букейханов, полковник Муса Шорманов, Машхур Жусупов, поэт Шакарим Кудайбердиев, а даже назвать их имена в своем произведении.

На первых страницах романа наблюдается увлечение писателя модернистским типом мифотворчества, направленного на поэтизацию и постижение хаоса космосом.  Новорожденный будущий великий поэт любит через тундук, отверстие шанрака, часами смотреть на космос… Если перенесут колыбель в другое место, откуда не видно неба, то ребенок выдавал такие рулады, что удивленные взрослые бывали вынуждены поставить колыбель обратно на место. Вещими устами избранника говорит и другой герой – мулла Шайхы. Но в дальнейшем автор неизменно и неуклонно   руководствуется принципами реализма, отказываясь делать филологические разборы вне пространства и времени.

Последние годы отмечены стремлением к объективному, правдивому освещению исторического прошлого. Созданы крупные исторические полотна, которые сыграли немалую роль в восстановлении утраченной памяти и возвращении казахскому народу принадлежащего ему прошлого с его как трагическими, так и героическими страницами. Это произведения Калмукана Исабаева «Шон би», Кабдеша Жумадилова  «Дарабоз», Софы Сматая «Жарылгап батыр», Турсунхана Закенова «Волчьи следы», Булата Жандарбекова «Саки», Жаната Ахмади  «Есенгелды би», «Жарлыгап би», «Лунный талисман», Узакбая Доспанбетова «Белое знамя Абылая», Хасена Адибаева «Гибель Отрара», Абиша Кекильбаева «Абылай хан» и другие.

Подвергнуты переоценке многие ценности, искусственно отторгнутые от национального бытования. Иные  нравственные сентенции, прозвучавшие из уст  героев - наших предков, настолько актуальны, что могут служить с большой пользой и   нынешнему поколению казахов.  

Роман «Шон би» К.Исабаева воссоздает одну из картин трагических событий, примерно, между 1775-1822 годами, когда вспыхнула острейшая борьба за власть над казахскими жузами и родами между чингизидами (ханами и тюре) – с одной стороны, и казахскими биями – с другой. Одержали верх первые.

Чингизиды, ханы и тюре, считавшие себя «белой костью», не скрывали своей ненависти к казахам как презренной черни и, за некоторым исключением, преследовали сугубо личные выгоды, корыстные цели. Выторговав  у царя большие привилегии, чингизиды добились права на правление над всеми жузами, племенами и родами. В 1822 г. царем Александром I был утвержден «Устав о сибирских киргизах», во второй главе которого  было записано, что отныне «волости управляются султанами», а «для управления целым округом избирают волости старшего султана» (параграфы 16, 18). Чтобы окончательно закрепить власть за отпрысками ханов-чингизидов, также было зафиксировано, что «звание султанов есть наследственное», «право их на управление волостями должно переходить только по одной прямой нисходящей линии и по первородству…», и что «старший султан избирается одними султанами» (параграфы 30, 31, 36) [6, c.401-402].

За эти привилегии чингизиды в основной массе не только не оказывали сопротивление политике царских колонизаторов по разгосударствлению и национальной деградации Казахстана, а сами  способствовали торжеству принципа: разделяй и властвуй. Вспыхнули с новой силой междоусобица, разбои, барымта. В романе К. Исабаева подробно описано, как тюре грабили и разоряли казахские аулы, насиловали женщин, унижали достоинство кочевников, разлагали морально. Так обстояло дело в семи из восьми округов, большей половине, т.е. в 75 из 130 волостей Центрального Казахстана, где царил полный произвол и бесчинства чингизидов. Лишь Шон би, только этот железный характер сумел-таки противостоять домогательствам тюре на власть в пределах  Баянаульского округа. Борьба возглавляемых Шон бием казахов в какой-то степени напоминает вековечную борьбу нашего великого восточного соседа за свержение манчжурско-цинской династии и восстановление китайской (ханьской) власти. Шон би, как это ярко показано в романе, своей блестящей деятельностью по руководству Баянаульским округом разбил в пух и прах легенду, сочиненную «белой костью», о якобы недееспособности казахов управлять делами государства.

К слову сказать, художественная концепция, впервые выдвинутая  романом Калмукана Исабаева, к сожалению, до сих пор подвергается умолчанию и не стала еще предметом обсуждения широкой общественности, хотя есть настоятельная необходимость разобраться во всех сложностях прошлых веков. Предметом жарких споров ныне стала роль Чингисхана в отечественной истории: иные возносят завоевателя Вселенной, другие по-прежнему подвергают жесточайшей критике.

Такому же, если не большему умолчанию, подвергается и другой исторический роман. По всей вероятности, общество, подвергнутое глубокой шоковой терапии, еще не в состоянии оценивать должным образом создаваемые интеллектуальные ценности. Речь идет о романе-дилогии Кабдеша Жумадилова «Дарабоз», посвященном событиям двух с половиной веков давности, когда казахский народ вел Отечественную войну против джунгарских полчищ. Причем, объектом изображения становится не весь период той суровой страды, а завершающая ее стадия, начиная с 1748 года, с периода окончательного изгнания агрессоров с земель Алаша, т.е. Казахии и соседних родственных народов, киргизов и кара-калпаков. Казахские сарбазы одерживают одну победу за другой  в условиях небывалого подъема патриотизма, что и отразилось в  оптимистическом настрое романа,  его светлом, одушевленном стиле. Пафос защиты Атамекен – земли отцов – находит живой отклик и в сердцах современников, испытывающих схожие волнительные минуты с теми, что и тогда, два с лишним века назад переживали наши прадеды, празднуя на  всенародных тоях счастье Победы.  И тогда, и сейчас они рады и горды за свое суверенное  Отечество. 

«Дарабоз» воодушевляет своей искренней верой в силу народа, способного преодолеть любые испытания ради защиты  родной земли от посягательств извне. Произведение К. Жумадилова остросовременно и в том смысле, что на передний план выдвигаются проблемы, которые звучат в унисон с заботами и тревогами нынешнего Казахстана, идут в тесное соприкосновение с неотложными задачами по укреплению молодого государства.  Сугубо социальные и политические проблемы оказываются не то что не в тягость художественному произведению, наоборот, ответы на злобы дня  способствуют повышению эпической мощи произведения,  его объема и актуальности. Подобной структуре, надо подчеркнуть, соответствует и облик главного персонажа романа,  полководца Кабанбая, прозванного за свои великие деяния Абылай ханом, всем народом –  «Дарабозом» – героем из героев.

Тема образа Кабанбая, ведущего полководца Великой Отечественной освободительной войны, раскрыта на стыке традиций национального эпоса и современного романа. Этот непобеждаемый богатырь на ратных поединках – высокоположительный, идеальный образ, напоминающий легендарных батыров казахских героических дастанов со своим полумифологическим конем Кубас, вместе с тем исторически конкретен. Последнее находит свое выражение, во-первых, в том, что череда событий взята здесь в оправу строгих рамок истории. Во-вторых, художественная правда извлекается из обогащенного факта, очищенного от нагнетенной в него различного рода мифологии царской и красной имперской идеологий. В результате, концепции автора сложились глубоко убедительными и достоверными. Имеется в виду, прежде всего, концепции о единстве составляющих народ Казахстана родов и жузов как условии сохранения национальной государственности. Есть в романе и другие обобщения (например, о прослойке султанов и тюре), которые имеют непосредственное касательство и к нашим дням. Наше сегодня не может не учитывать их при определении стратегии политических ориентиров будущего времени.

Схожие тезисы выдвинуты в новом историческом произведении писателя С.Сматая «Жарылгап батыр». Это своебразное продолжение исторической дилогии «Родимая сторона», законченной еще в семидесятые годы прошедшего века, продолжение, но уже в стихах. Чем вызвана столь резкая смена жанровой формы? По всей вероятности,  стремлением выдвинуть на идеально-романтический уровень одного из героев войны против джунгарских завоевателей Жарылгап батыра, так же обрисованного как одного из сподвижников Абылай хана. Нельзя сбросить со счета и то обстоятельство, что С.Сматаев вошел в литературу как поэт, автор стихотворного сборника «Огни столицы».

Поскольку событийная канва романа та же, что и у «Дарабоза», сюжет их, в основном, воспринимается как перепев одной и той же темы. В обоих произведениях на первом плане картины массовых сцен: сражения на поле брани, поединки батыров, различного рода празднества-тои. Правда, начало романа в стихах обещало шире развернуть личностные моменты, довольно броско изображена первая любовь главного героя, которая из-за предрассудков старины заканчивается трагически. Образ казахской девушки Гульсим, ушедшей из жизни, не  сумевшей перенести горечь несправедливой судьбы, вновь оживает в лице Шаганхай, дочери убитого Жарылгапом во время поединка ойротского богатыря Кабина. Шаганхай внешне похожа на Гульсим как две капли воды. В душе молодого казахского батыра вспыхивают отголоски прежних чувств. Естественно, взаимности он у красавицы калмычки не получает. Хотя он убил ее отца в честном поединке, но такое, конечно же, не может служить основанием для завоевания сердца девушки. Осознав это, Жарылгап батыр великодушно дает ей свободу, отклонив одновременно претензии на ее руку своих друзей-ополченцев. Волею судеб Жарылгап батыр вместе с ханом Абылаем оказываются в плену у калмыков, и происходит тайная встреча с романтической любовью…

Но для данного романа в стихах эти картины играют лишь эпизодическую роль. Думается, здесь в какой-то мере сыграла свою роль инерция прежней дилогии, где частная жизнь героев остается в тени широких эпических разворотов событий народно-освободительной войны.

Т. Закенов в романе «Волчьи слезы» углубился в  освещении  истории до горизонтов ХI, ХII веков. И, читая страницы о жизни рода найманов, одного из десяти основных ветвей, составляющих казахский народ, диву даешься, узнавая, что нашим предкам кочевой цивилизации не нужны были никакие революционные скачки, тем более они действительно жили припеваюче. На полях паслись сотни тысяч лошадей, а в лесных джунглях полно всякой  дичи. Всеми этими богатствами кочевники торговали со многими странами, приобретая у них предметы роскоши, домашнюю утварь, другие товары... Все это писатель описывает настолько убедительно, что невольно приходит мысль: вот откуда берет свое начало мечта Асана Кайгы об обетованной земле. На своем верблюде он, выходит, искал  потерянную страну вследствие нашествия орд Чингисхана.              

А роман «Саки» Б. Джандарбекова рисует картины истории аж до VI века до н.э. И мы можем представить мощь и силу  давних предков казахов, если они могли скрестить мечи с самым тогда могучим государством Ближнего Востока – Персией. О царе Персии - Кире, одном из первых завоевателей мира – «Советский энциклопедический словарь» дает следующую справку: «Кир II Великий «?-530 до н.э), первый царь (с 538 до н.э.) гос-ва Ахеменидов. Завоевал Мидию, Лидию, греч. города в М.Азии, значит. часть Ср. Азии. В 539 покорил Вавилон и Месопотамию. Погиб во время похода в Ср.Азию». Спрашивается, кто же мог на пространстве Средней Азии сокрушить столь могучего царя с его прославленной непобедимой армией?

Ответа не дает не только названный словарь, но даже БСЭ. А вот в романе «Саки» находим искомое: «И подняв высоко голову Кира, Томирис взяла из рук Фархада кожаный мешок.

- Массагеты! Ваша царица держит свое слово! Ты жаждал крови, царь персов, так пей ее теперь досыта!

И Томирис опустила голову Кира в кожаный мешок, налитый кровью».

Этими поистине историческими словами, которые хранят иранские источники и народная память веками, заканчивается   первая часть  романа-дилогии Булата Жандарбекова «Саки». Если финал ее буквально вбивает в наше сознание торжествующие слова победителя, то и  Пролог произведения  написан не менее впечатляюще. Буквально, на первых двух-трех страницах   созданы яркие характеры главных героев -  царевны массагетов Томирис и чудо-богатыря тиграхаудов Рустама.

Мастерски сделана экспозиционная завязка сюжетных коллизий. Идет междоусобица. «Саки шли войной на саков». Писатель не навязчиво, но настойчиво проводит мысль: царица Томирис  оказалась бы в гареме персидского царя, если бы не смогла сплотить родственные племена под свое знамя перед лицом грозной опасности, нависшей над саками. Томирис проводит сложную и тонкую работу среди вождей племен,  словно наносит  узоры  на платок: «Красота, ум, обаяние Томирис принесли свои плоды. Признательный Беварасп совместно со Скилурем и Михрабом обязались поставить под бунчуки царицы по тысяче всадников. По пять сотен согласились  прислать в стан Томирис и вожди сакараваков, комаров, ятиев. Томирис известила о созыве Великого Совета вождей старейшин».

С публицистической открытостью анализируя неимоверные трудности и препятствия на пути сплочения родственных племен и родов перед  лицом угрозы чужеземного вторжения, авторы казахского романа создают своебразную перекличку времен. Эхо отдаленного прошлого вторит не  бесследно. Оно напоминает  еще и еще раз, что проблема единства народа всегда актуальна, тем более для только что обретенной независимости. Прелестный образ Томирис не может не вызвать отклик в наших сердцах: он дорог своей значимостью для  национального самосознания. Можно с уверенностью утверждать, что глубина обобщения современной исторической романистики не только повышает ее познавательные, воспитательные функции, но и формирует гражданские качества человека, повышает дух патриотизма у соотечественников.   

Происходящая смена творческих парадигм находит свое выражение  в восстановлении героической старины по  ее  истинному облику.  Прошлое следует изображать шире, свободнее, без шор. Современная историческая романистика характеризуется и другими важными ключевыми тезисами.   Писатели стремятся раскрывать  самобытную  ментальность  казахского народа. Подвергнуть пересмотру искаженный недавним соцреализмом облик наших предков, якобы  прозябавших в темноте и невежестве.  

Для казахского исторического романа характерна ревизия некоторых односторонних толкований заслуг деятелей  прошлого, и это в свой актив записывает художественный роман, а не  история, философия и обществоведение. На передний план активных организаторов и вдохновителей народно-освободительной войны казахский роман  выдвигает, главным образом,  биев,  изобличая вместе с тем многих ханов и тюре, которые в своих действиях, как, например, хан Абулхаир, были крайне не последовательны, чрезмерно заносчивы и эгоистичны. Казахские ополченцы, одержав победу над врагом на полях Анракая,  плодами ее так и не смогли воспользоваться. Командовавший объединенными силами трех жузов Абулхаир хан в отместку за то, что главой трех жузов вместо погибшего Булат хана избрали не его, а другого, покидает со своими войсками из Младшего жуза поле боя. Об этом, о битве на Анракае яркими реалистическими подробностями рассказано в дилогии У. Доспанбетова «Белое знамя Абылая».

К этой теме обращается и Жанат Ахмади в романе «Лунный талисман». Многие века сложилась пародоксальная традиция: казахские роды возглавляли выходцы не из их среды, а каста тюре - чингизиды, считавшие себя «белой костью», пользовавшиеся особой привилегией.  Чтобы сохранить в чистоте «благородную кровь», они, как правило, не выдавали своих дочерей замуж за «караша», то есть казахских джигитов. Но и  не женили своих отпрысков (за редким исключением) на  девушках из «черни».

Конечно, правил без исключения не бывает. Однажды на место умершего хана-чингизида в Семиречье по предложению знаменитого Толе бия был избран Нурабай, сын коренного жителя - казаха. И тот в течение своего пятилетнего правления успешно справляется с обязанностями хана, не хуже любого чингизида. К тому же находит способы, чтобы заставить джунгарцев освободить мирным путем некоторые оккупированные районы.  Начинается переполох среди правящей верхушки. Запротестовали ханы  Абулхаир, Самеке, многие султаны. А джунгарцев этот выходец из среды «черни» и вовсе не устраивал.  Им удается отравить  Нурабая.

Новые типы казахских романов следуют истине: без «вчера» не может быть «завтра». Да и «сегодня» - тоже. Время, в контакте с которым написаны казахские исторические романы, - нынешний независимый Казахстан.  Из недр  прошлого извлекается то, что работает на укрепление  этой независимости: восстановление ментальности, той духовности, что выработано народом столетиями. Представляет интерес, как казахские писатели находят способы и средства, чтобы проникнуть в этот глубинный, сложно фиксируемый процесс  миропонимания и веры, чувств и эмоций.

Характерен опыт писателя Узакбая Доспанбетова, автора исторической дилогии «Белое знамя Аблая», проявляющийся в стремлении к синтезу,  обобщающим выводам, направленным на выявление особенностей менталитета двух враждующих сторон – казахов и джунгар.  Автор с не меньшим искусством, чем картины казахской действительности тех лет,  добивается полновесного   изображения  вражеского стана, выявляя  сильные и слабые стороны его образа жизни. Шведская пленница Бригитта, услышав, как джунгарский контайши Калдан-Серен рассправился  с Сетержап, младшей женой своего отца и с ее восьмидесятью слугами, которых полуживыми закопали в большую яму, восклицает: «Нет, почтенная Джунгария! Дни твои сочтены! Далеко не уйдешь! Переживаю за тебя, а что поделаешь!» (Подстрочный перевод. – Ш.Е.).

Собака одного из сатрапов контайши укусила ребенка. Его отец – крестьянин-арат слегка пнул пса. Увидев это, сатрап приходит в ярость. Приказывает слугам нанести на спину арата тридцать ударов плетью. Бедняга арат на двадцать шестом испускает дух. Тогда сатрап, рассерженный  из-за того, что приказ его выполнен не до конца,  приказывает довести оставшиеся не исполненными число ударов  до десяти и нанести их на спину супруги арата. Женщина вопит во весь голос, проклиная обидчика. За непокорность сатрап наказывает детей «виновных»: одному отрезает ухо, другому нос...

Вот такая необузданная ментальность. Экзекуция над  детьми, этими  ангелами, совершается на глазах и с одобрения одного из правителей Джунгарии. 

Бригитта не ошиблась: Джунгарию, как государство, настигла божья кара. Автор романа Доспанбетов в этом видит одну из причин, почему от целой страны Джунгарии осталось мокрое место. Мужская половина населения от мальчиков до стариков была поголовно, до единого истреблена. Геноцид тот был  устроен войсками китайского богдыхана.

Писатель, соблюдая известные меры, находит способ показать   гуманитарную сущность образа жизни казахских кочевников. Убедительно демонстрируется суть законов «Жеті жарғы», прославленных семи кодексов Тауке хана, исключающих смертную казнь.

Для иллюстрации напомним эпизод  из романа Жаната Ахмади «Лунный талисман». Двое  ополченцев, казах и киргиз, что-то не поделив, затеяли драку. Драка завершилась смертью одного из ее участников, а именно, казаха. Поскольку, по законам Жети жаргы, за убийство  виновника не наказывают по принципу: «зуб за зуб», «смерть за смерть», суд биев приговаривает  виновную сторону заплатить  «кун» (буквально - стоимость), в виде определенного количества скота. Если убит мужчина, то - сотню лошадей. В данном случае, казахский би предъявил к оплате тройной кун. Би, представляющий киргизскую сторону, находит подобное наказание чрезмерным. Тобе би, избранный с обеих сторон главным  судьей, оглашает приговор: пусть убийца киргиз отправляется восвояси, покинет лагерь, а  киргизам пригнать во двор  матери-одиночке убитого положенные 100 голов лошадей. Объясняя суть своего решения, он резонно заявляет: если назначить тройной кун, то киргизы, конечно, скрепя сердце, оплатили бы. Решение Тобе би, в избрании которого участвовала и киргизская сторона,  выполняется беспрекословно. Но Тобе би поступает по-другому.  Идет война. Киргизы – наши соседи. К тому же союзники. Нужно ли, чтобы они в душе затаили обиду? Киргизы с благодарностью принимают решение Тобе би.

А другой Тобе би во время суда над султаном Бараком, убившем в поединке Абулхаир хана, выносит обвиняемому оправдательный приговор. Здесь было учтено то обстоятельство, что Абулхаир хан во время битвы  на Анракае совершил поступок, сравнимый  с изменой.  Родина его не простила.  Кроме того, была учтена обстановка, при который проходил суд. «Накануне крупного сражения с джунгарами не следовало  усложнять межродовую напряженность», – заключает свой приговор по данному вопросу Жарылгап би.

Писатель не без умысла  подробно описывает данный эпизод, вызывая у читателя одну неизбежную ассоциацию с нашими днями. Считается верхом гуманизма тот факт, что Европа отменила смертную казнь.  Казахстан, включив это положение  в свой законодательный кодекс, тем самым доказал свою приверженность к  глобальному процессу демократизации.

 

*  *  *

Казахская литература последних лет охвачена поисками новых путей изображения современной действительности. Отказ от прямолинейно классового принципа социалистического реализма получает выражение и в  выборе темы, и в изменениях самой атмосферы произведения, когда герои не привязаны к формулам советской модернизации действительности, сводимой к технологии производства, укреплению материальной базы жизни. И как результат –  доля так называемых производственных романов с конфликтом между передовиками и отстающими, новаторами и консерваторами резко уменьшается. Происходят разительные перемены в тематике и проблематике произведений,  в самой атмосфере  действительности, предстающей в художественной обрисовке свободной, очищенной от гнета тотального регулирования.

Писатель Марал Ыскакбай в повести «Женщина, не влюблявшаяся ни разу» показывает, что в нашей среде все более одерживают верх общечеловеческие начала,  вопреки устоявшимся условностям в быту и обычаях недавнего прошлого. Ассимметрия, созданная режимом тех лет, между личностью, коллективом и обществом на наших глазах устраняется самим ходом времени. Ресурсы коллективизма выработаны. Теперь во главу угла ставятся интересы личности, ее счастье. По крайней мере, на такие раздумья наталкивают сюжетные перипетии казахской повести, вновь обратившейся к вечной  теме любви.

В данном случае мы становимся свидетелями появления  нового курортного романа. Можно сказать, центрально-азиатского варианта «Дамы с собачкой» Антона Чехова. У казахского писателя собачка в виде персонажа отсутствует, зато схожи судьбы героев. На этот раз огонь любви вспыхивает между замужней киргизкой Бубией и казахом художником, женатым Казатом. В семье каждого из них по двое детей.

Но схожесть, конечно, здесь чисто внешняя. Замысел у казахского писателя принципиально иной. В том, что с темой любви взаимосвязана тема творчества, тема созидания. Так получилось, что художник Казат влюбляется в женщину, портрет которой рисует. Женщина отвечает взаимностью. И на волне этих высоких чувств создается художественный портрет. Самому автору кажется, что он создал неповторимо прекрасную вещь. Казат подобных плодов вдохновения до сих пор за собой не наблюдал. Словно легендарный скульптор Пигмалион, влюбившийся в изваянную им статую Галатеи,  бедный Казат растерян. Любуется и картиной, и натурщицей одновременно.  Как об этом повествует древнегреческая мифология, богиня любви и красоты Афродита оживила статую и Галатея стала женой царя-скульптора. У казахского же художника  финал не завершается подобной  сказочной концовкой.   Бубия, не простившись со своим любовником, вдруг уезжает домой. Казат догоняет  на своем «Жигуленке» ее автобус с такой скоростью, что едва не совершает аварию. Перепуганная Бубия просит шофера остановить машину. И оба влюбленные оказываются одни на большой дороге. На этом месте повествование обрывается.

Что и говорить, финал, да и произведение в целом, весьма удались автору. И как всякая талантливая вещь не оставляет читателя равнодушным. Невольно задумываешься над судьбами героев данной повести. Долго ли продлится  их счастье?

Впрочем, точно также невозможно дать вразумительный ответ и  на вопрос: насколько счастливы дама с собачкой и ее вечный любовник? Гению Чехова не свойственно прямоговорение. Позднейший рассказ «В своем углу» дает следующую формулу счастья: «…Очевидно, счастье и правда существуют где-то вне жизни… Надо не жить, надо слиться в одно с этой роскошной степью…». Вроде бы ясно сказано. Хотя как это часто случается у Чехова, не все точки поставлены над «і». От слияния с природой вряд ли будет счастлив человек. Скорее от таких рассуждений возникают  непрошенные  вопросы: слиться с природой, с бесконечностью? Но это ведь, по существу, уход, ускользание от заданной темы, в данном случае счастья любви. Бесконечной бывает и смерть – излюбленно интимная, сугубо чеховская тема…   

Нечто противоположное шепчут уста персонажа казахской повести. Ставшая женой не по своей воле  (ее насильно заставили вступить в брак по ветхому обычаю умыкания), Бубия никогда не любила своего мужа. Скорее возненавидела этого чуждого по духу человека. Встреча с Казатом открыла ей глаза на все окружающее. Поэтому веришь ее проникновенным словам: «Сейчас Бубия ясно прочувствовала счастье любви. Ей казалось, что если это чудесное чувство покинет ее душу, то от этого мира исчезнет смысл и все бытие будет опустошено. От такой беды страха не оберешься.        

Упраздняется любовь… Зачем тогда жить?».

Ставя так вопрос, казахский писатель как бы заявляет, что проскальзывающая у великого Чехова страшная интимная тема смерти – не последнее слово искусства на тему всепоглощающего счастья  любви.

Не впервые в литературе поднимается тема разоблачения злодеяний тоталитаризма, осуждения бесчеловечности и абсурдности его порядков. Конечно, ответвления темы, продолжающейся разрабатываться и в наши дни,  разнятся по характеру решения. Причем существенно. Сюжетная канва: страдание – протест – борьба, к примеру, в романе «Напрасная жизнь» Баккожи Мукаи напоминает сюжет допотопных дастанов Востока с их вечно страждущими героями. Герои фольклора, преодолев неимоверные трудности, вконец измучившись, достигают столь желанного счастья. В  романе же Мукаи после ночи не наступает заветного дня. Герой-мученик Аяган, историк, кандидат наук, которому едва перевалило за тридцать, как «анти»  погибает в застенках КГБ, не увидев ничего отрадного в этой жизни.

Аяган женился по любви, вместе с обаятельной супругой Асем растят троих детей. Но и эти светлые страницы омрачаются бесконечными стонами и слезами. Время в романе обозначено точно – 1982 год. То был период неравной борьбы, так называемого диссидентства с тоталитаризмом. «Сражение» идет, в основном, в голове главного героя.  Форма внутреннего монолога молодого историка использована для развернутой дискуссии со всеми причудами подавления личности. В лице Аягана Куатова писатель рисует облик настоящего интеллигента, человека с острым мышлением, высокой нравственной требовательностью к себе и другим. Свое нищенское прозябание, отсутствие крыши над головой, мученический, но чистый, совестливый образ жизни, порядочность он предпочитает  пресмыкательству перед живущей во лжи чиновной образованщине, нечистоплотным аморальным полузнайкам, вроде ректора Муса, декана Жакии, их сытому довольству.

Аяган верит в торжество некоей высшей справедливости. В реальной же жизни он – жертва высокопоставленных, но мелких душою негодяев, не способных воспринимать должным образом чужое мнение.  Страшно не это. Страшно то, что именно они делали погоду, сея в национальной среде семена недоверия и вражды. Аяган не только разумом, но и своим образом жизни, полнотой своего бытия противостоит этим и другим негативам национальной  психологии. Впрочем, здесь и обозначена  связь романа с современностью – вырисовывается образ самого писателя как гражданина и патриота своей страны. Отрицание иных архетипических, абсурдных черт в менталитете нации в данном случае играет положительную роль – роль глашатая единства и солидарности нации – необходимого условия сохранения и укрепления независимого Казахстана.

На советское прошлое обращает читательское внимание и автобиографический роман «Луна и Айша»  писателя Шерхана Муртазы, получивший признание литературоведов и критиков как лучшее прозаическое произведение 1997 г. Роман состоит из небольших рассказов и новелл о жизни и быте казахов военного и послевоенного времени. События, разворачивающиеся перед взором молодого человека,  поколение которого принято считать  детьми Великой Отечественной войны,  носят  и героический, и трагический характер одновременно. Факты  изображаются не только в увиденном учеником виде, а и оцениваются с высоты сегодняшних дней, с позиции самого писателя, умудренного жизнью. Это придало роману черты философского осмысления жизненных картин, в котором чувствуется высокая гражданственность, долг перед памятью павших как на прошлой войне, так и в сталинских лагерях.

На страницах романа мы встречаемся уже в качестве героя с ведущим критиком казахской советской литературы Мухамеджаном Каратаевым. Не с известным академиком, а ссыльным, чудом спасшимся от ужасной мясорубки 1937-1938 годов. Он тогда был учителем литературы, и в памяти ученика остались глубокие впечатления от того, как этот педагог привил будущему писателю неизбывную любовь к родной литературе. Эта часть повествования названа «Темно-синяя шляпа». И вовсе не случайно.  Шляпа, как художественная деталь, носит определенную нагрузку в раскрытии отношений между классом и учителем. Она как бы указывает на нешуточную образованность этого педагога, выученика Ленинградской филологической науки. Автор умело пользуется этой деталью, чтобы показать, какое поколение подрастало в послевоенный период.

Когда кэгэбешники вновь арестовывают бедного учителя литературы, часть учеников все же быстро преодолевает навеянной этой жуткой картиной страх. Один из них, увидев, что учитель в растерянности забыл надеть шляпу, быстро схватив ее с подоконника, догоняет арестованного и надевает на голову арестанта. Автор не комментирует происшедшее, надеясь на домысел читателя. Не трудно понять, что ученик, хотя и не осознанно, но выражает протест против непорядков режима. То, что он совершил, скорее было продиктовано не желанием свершить подвиг. Скорее это было естественным движением души, протестующей против издевательства над ни в чем не повинным человеком, к тому же  прекрасным учителем.

 

*  *  *

 

Свежие, оригинальные произведения стала выдавать на гора творческая молодежь. Старшие мастера пера тепло отозвались о произведениях молодых прозаиков Аскара Алтая, Алибека Аскарова, Турысбека Саукетаева, Розы Мукановой, Айгуль Кемелбаевой, отмеченных различными высокими литературными премиями. Начиная с 1994 года, наиболее талантливым произведениям молодого пополнения стала присуждаться Государственная премия «Дарын». Лауреатами ее стали молодые поэты: Аубакир Смаилов, Светкали Нуржанов, Бауыржан Жакып, Маралтай Ибраев.

Казахская литература в лице молодой поросли отходит от иных веками закрепленных традиций. Это в первую очередь касается произведений, созвучных с современным постмодернизмом. Роман-миф Аскара Алтая «Алтайская баллада» – одно из них. В данном случае мы имеем дело  с использованием мифа не в качестве иллюстрации для усиления той или иной мысли или образа как такового.  Образу-мифу, образу-загадке отводится роль одного из главных персонажей художественного произведения. Им проникнут весь роман, построенный на конфликте между человеком-охотником Улар и медведем Айконур. Голое тело купающейся под струями водопада девушки Булабике возбуждает в звере инстинктивное сексуальное влечение. Девушку спасает охотник Улар. Молодые влюбляются друг в друга. Дальнейшие коллизии протекают в соположении реальных и  мистических ситуаций.

Девушка оказалась уже нареченной другому невестой. Казалось бы,  события теперь должны были бы развертываться так, как это не раз происходило в степи. Однако последующее течение их снова озадачивает. Умершую от родов Булабике откапывает из могилы тот же медведь и… В это время у вырытой могилы оказывается Улар, узнавший о смерти возлюбленной. Зверь нападает на своего обидчика, который во время спасения девушки у водопада ранил его. На этот раз борьба между странными соперниками заканчивается гибелью обоих.

Обычный литературоведческий анализ ищет и не обнаруживает в романе опорных образов, мыслящих высокими социально-духовными категориями. Сам автор замаскирован настолько, что его голоса «не слышно» вовсе. Нетрадиционно также и то, что многие картины и эпизоды как бы существуют сами по себе (великолепно обрисованные пейзажи, битва домашних и диких животных, медведя с волками, бессчетное число картин охоты, столкновение аборигенов с переселенцами-староверцами, житие на монгольских склонах Алтая, расшифровка петроглифов и т.д.) и не связаны с постановкой каких-либо задач духовного, морального порядка. Постмодернизм лишает роман прежних учительных функций. И эзотерический мистический сюжет в конечном счете одерживает верх над сюжетом реалистического свойства, навязывая последнему свой загадочный ореол.

 

*  *  *

 

В рассматриваемом периоде повысился национальный пафос и гражданский тонус наиболее традиционного рода казахской литературы – поэзии.  Было опубликовано немало стихотворений и поэм, прозвучавших на всю страну. Масштабность поэтического видения, сопрягающие пласты всех времен, богатство лирических, повествовательных, публицистических и критических интонаций,  смелые поиски изобразительных средств и приемов, в каждом отдельном случае индивидуализированных, свойственны поэтам всех поколений: Абдильде Тажибаеву, Хамиту Ергали, Несипбеку Айтову, Марфуге Айтхожиной, Аскару Оразакыну, Абдрахману Асылбекову, Куляш Ахметовой, Турсынхан Абдрахмановой, Дихану Абилеву, Музафару Алимбаеву, Есету Аукебаеву, Акуштап Бактыгереевой, Жаркену Бодешеву, Канипе Бугибаевой, Турсынзаде Есимжанову, Аскару Егеубаю, Журсуну Ерману, Есламу Зикибаеву, Сакену Иманасову, Токтарбеку Кызыкбаеву, Темирхану Медетбеку, Туманбаю Молдагалиеву, Кадыру Мырза-Али, Фаризе Онгарсыновой, Иран-Гаипу, Сейфолле Оспанову, Жаппару Омирбекову, Есенгали Раушанову, Какимбеку Салыкову, Улугбеку Есдаулетову, Шомишбаю Сариеву, Серику Тургынбекову и другим.

Период независимости ознаменован чуть ли не массовым преклонением перед отдельными поэтами советского периода, такими как Мукагали Макатаев и Жумекен Нажимеденов, которых, как и прежде, издавали часто, а широкая пресса их произведения возвела в ранг классики. М. Макатаеву была посмертно присуждена Государственная премия Республики Казахстан.

Факт примечательный. Он лишний раз подтверждает ту истину, что из всех духовных средств художественная литература наименее зависима от смены  общественного строя: произведения выдающихся поэтов, писателей были почитаемы как при царизме, так и при советизме.

Иные делают неуклюжие попытки зачислить задним числом в диссиденты Макатаева и Нажимеденова, хотя по своему художественному мировоззрению они были вполне лояльными по отношению к существующему строю. Новая востребованность их поэзии в нынешнее постсоветское время объясняется многими причинами. Одна из них – Макатаев и Нажимеденов во многом смогли уйти от идеологических стеоретипов соцреалистической жвачки, пустой фотографии, бескрылой иллюстративности. Нельзя сбросить со счета и то обстоятельство, что произведение искусства обладает свойством конкретности, а, следовательно, и многозначности, что при изменении духа времени эти качества, словно  алмаз, блестят новыми своими гранями. 

На пороге ХХI века вновь заявил о себе романтизм с его стремлением «раскрыть свою душу». Датированный 2001 годом поэтический сборник Нурлана Оразалина «Прощание с веком» открывается главой с характерным названием «Голос души».

О чем же поет душа казахского поэта?

Перед нами та разновидность романтизма, который полон тревоги  перед новым. Лирический герой стихотворений, воспринимаемых как дневник переживаний, полон смятений и растерянности. Весь подавлен. «Разум горит словно пламя, а перед глазами – ледоход» (Подстр. перевод). Данный тип  романтизма вместе с тем не лишен реалистической тональности, социальной подоплеки.  Поэт, всегда чувствовавший себя в неразделенном единстве с родной степью, некогда «сдвигавший время с мертвой точки», теперь становится для самого себя загадкой. Точно зная, что он «не новый казах, да и старому» (читай - советскому казаху) не знает, кем становится в наступивший век. Одним лишь желанием он живет, чтобы в душе его жило Слово. Может оно разгадает смысл происходящего?

Книга заканчивается, а ответа автор не находит. Наступает иная эпоха. Что она несет с собой? Кто будет обитателем широких степей? И чье наречие будет звучать на этих просторах? Будущие поколения, какой век достанется на вашу долю? Подобные сентенции о будущем кажутся неуместными, звучат странным диссонансом. Но, как известно, прямоговорение в поэзии порой подводит. Неоднозначность художественного слова объясняется образностью и конкретностью его природы. И здесь видно, что поэт стремился к расширению семантического поля слова. Он облек в форму вопросов критику существующего положения вещей. Нурлан Оразалин, к примеру, обеспокоен непорядками с казахским языком, что все более начинает затрагивать честь и достоинство нации. По Конституции, казахский язык объявлен государственным языком. Фактически же его функции выполняет язык межнационального общения. Казахский язык, как и прежде, остается невостребованным в решающих сферах государственной и общественной жизни. Отсюда тревожные ноты: язык мой, дар судьбы, останешься ли ты жить в новом веке?

Остро стоит вопрос реформы земли. Земля отцов наверняка будет пущена на распродажу. У казахов, не имеющих для выкупа земли достаточных средств, земля действительно уходит из-под ног… Отсюда тревожный вопрос: кто же в новом веке станет благоденствовать на просторах казахских степей?

Так настроен поэт на стыке двух веков. Романтизм, одно из художественных направлений, которым он увлекся в постсоветский период, когда влияние метода социалистического реализма свелось почти на нет, как мы убедились из проведенного анализа, он, как метод, тоже в состоянии выдвигать наводящие на мысли вопросы о жизни, о судьбах людских.

Ныне Н. Оразалин, как и остальные мастера пера, более основательно изучает опыт и других художественных направлений. Поэтому в романтические и другие направления многообразие созданного поэтом и драматургом Нурланом Оразалиным, конечно же, не укладывается.

Это своебразие нынешнего литературного процесса характерно и для творчества другого казахского поэта Иран-Гаипа, издавшего недавно книгу стихов «Могила Коркута» (2001). Следует, однако, отметить, что романтизм Иран-Гаипа отличается острой эмоциональностью, вызывающей дерзостью не только по отношению к сильным мира сего, но и аж к небесным силам.

Душа лирического героя так клокочет и бурлит, что сравнимо  лишь с жерлом вулкана. Выламываясь из привычной среды, она добивается внимания самого Божества. «Стихи – молитвы» - так озаглавлена первая глава сборника. Герой обращается ко Всевышнему помочь разобраться в вопросах, тяжесть которых едва ли выдержит планета Земля. Вот эти грузы, мучающие его мозговые извилины своей непомерной тяжестью: «Возможно ли найти гармонию между мгновением и вечностью?», «Что такое правда? Неужто ее обратной стороной является ложь?» и т.д.  

Весомым результатом трагического мировосприятия поэта явилась стихотворная драма «Могила Коркута». По жанровому определению автора – «легенда-дастан». Нравственно-философская проблематика произведения воплощена в образе Коркута и в легенде, связанной с его именем. Содержание ее аккумулировано в формуле: «Қайда барсан да Қорқыттын корі» («Куда бы ни шел, повсюду – могила Коркута»). Сокровенный смысл высказывания: однажды рожденному смерти не миновать. Истина громогласная. Она неизвестна разве что ребенку в пеленках. Но банальной ее не назовешь. Скорее это воспринимается как Божественное откровение. Не потому ли в знаменитой шумерской поэме «Гильгамеш» так же приходят к выводу, что в мире не умирающего не бывает? Час смерти, как и час рождения, – акт священный.

В устах народа Коркут изображается как борец против смерти, искатель земли, где смерти нет доступа. Он на желмае – ветряном верблюде объездил все четыре стороны света. И где бы ни был, повсюду натыкался на людей, роющих могилу для Коркута. Тогда он стал искать вечную жизнь в чарующих, душераздирающих  мелодиях Кобыза…

Считается, что коркутизм возник до прихода в степь магометанства. Ислам отвергает идею антисмерти. И в ремарке автор указывает, что сюжет драмы отражает доисламскую действительность степи.

С какой целью  поэт Иран-Гаип приглашает на сцену современности Коркут-ата?  Его драматургический образ вопрошает мир о другом. Автор как бы возрождает идею ислама против многобожия с поправками, конечно, на современность. Оценивая современную действительность с помощью вымысла, фантастики, поэт создает символические образы Коркута, Смерти с косой. Одушевляет неодушевленные предметы. Возникают образы-голоса: Скалы, Древы-Шыргай (Чинары?), Лебедей и Журавлей, поддерживаемые на уровне вечных образов зла и добра. Герои драмы, включая и реалистические  (Правитель Бек, родители Коркута Каракожа, Камка, друг Рапиль, любовница Нике, жена Сарын-ару) лишены социально-бытовых черт. Функцию целого исполняют их монологи и диалоги, характеризующие отношение каждого к происходящим событиям. Коркут восстал против Бога. Бог решил, что Коркут должен умереть. Коркут просит пощадить его. Всевышний ставит условие:  кто из людей отдаст взамен свою душу, того он оставляет живым. Но все, кроме беременной жены Сарын, не изъявляют желания идти навстречу.  За свой проступок перед Богом Коркут должен отвечать сам.

А протестовал Коркут не зря. Земля кишит богами. Кроме Будды, Иисуса, Понтия Пилата, вершат судьбами людей разные ничтожества, вроде Правящего Бека. Последнего с помощью Смерти с косой Коркут оживляет, и в благодарность Правящий Бек отдает распоряжение бросить поэта-музыканта в разверстую могилу, приготовленную для его трупа. Так вот Коркут вопрошает Бога: почему ОН не положит конец многобожию на земле. Кто взбирается на трон, тот тут же присваивает себе неограниченное ничем право распоряжаться судьбами людей,  делают, что хотят. Вот тот же Правящий Бек. Выходец из самых низов. Теперь под ним стелется народ, которого он безжалостно обирает. Запросто, не моргнув глазом, проглотит живого верблюда. Ненаеда и до корысти, и до власти. Разолгался, не уймешь…

На вопросы Коркута ответа не последовало. Небеса молчат. И разозленный Коркут восстал. В ярости вопит: «Молчишь?! Забыл про Коркута. За что я лежал три года в чреве матери? Тоже неведомо. На мой вопрос, почему на Земле царит многобожие тоже – молчание. Забыл о землянах? В таком случае забудь и Ты меня. Свою судьбу беру в собственные руки. С этой минуты – Я сам себе Бог». На этот раз Коркут не был забыт. Повсюду перед кощунствующим разверзлись могилы…

 

*  *  *

 

Сложились новые формы драматургического искусства. Они выражают современное видение исторических далей, которые в последние годы стали главным объектом национальной драматургии. Историческая драма А. Кекильбаева «Абылай хан», «Томирис» Ш. Хусаинова, «Последние дни Абылай хана» М. Байсеркенова представляют собой  своеобразную форму поиска духовной опоры в трудной борьбе за сохранение и укрепление только что завоеванной независимости страны. Книга Аширбека Сыгаева «Мастера сцены» удостоена Государственной премии РК.

Активно поддерживая становление общества на испытанный путь общечеловеческого развития, казахская литература вместе с тем со всей силой и страстностью бичевала не только недавнее казарменное прошлое с его мертвой парадностью и беззастенчивой демагогией, но и все издержки дикого капитализма, мешающие укреплению подлинных рыночных отношений: коррупцию в структурах властей, тотальное разорение аула, обнищание масс на фоне разгульной жизни так называемых «крутых», части «новых казахов» и «новых русских». На уровне сатирического обличения, гражданской патетики и высокой нравственности написаны такие произведения, как лирико-публицистическая поэма Кадыра Мырза-Али «Броды разочарования», драматическая поэма «Гробница Коркута» Иран-Гаип, сатирическая повесть Жусупбека Коргасбека «Премьер-Министр»,  рассказы Кабышева Габбаса «Книга кривды»,   Тынымбая Нурмагамбетова «Игра».

В переломные моменты истории, как правило, на первый план выдвигаются, создавая плацдармы тем  для дальнейших художественных исследований, документальная проза, публицистические жанры. С остропроблемными  статьями, имеющими общеказахстанский резонас, блестящими по литературному достоинству выступали Олжас Сулейменов, Сакен Жунусов, Есенгали Раушан. На протяжении большого времени приковывали внимание читателей всей общественности страны выступления в форме переписки писателей-публицистов Шерхана Муртазы и Камала Смаилова, изданные затем отдельной книгой.  Новыми своими гранями раскрылся такой оперативный жанр литературы, как документальная проза: Сапар Байжанов («Сила страсти»), Марат Кабанбаев («Куда идешь, казах?»), Калаубек Турсынкулов  («Казыгурт»).

Как никогда прежде активизировали свою деятельность литературоведение и критика. Институт литературы и искусства им. М.О.Ауэзова, возглавивший большой авторский коллектив, проделал огромную работу по реабилитации репрессированных писателей и поэтов, публикации и исследованию их произведений. При этом следует подчеркнуть, что труды, посвященные жизни и творческой деятельности Шакарима Кудайбердиева, Магжана Жумабаева, Ахмета Байтурсынова, Мирякуба Дулатова, Жусипбека Аймаутова и других ранее исключенных из литературного процесса  выдающихся поэтов и писателей, а также многие исследования по проблемам истории родной литературы, освещались с позиции новой эпохи, новых теоретических и методологических принципов. Такой подход ощутим в работах концептуального характера Серика Кирабаева – «Белые пятна в литературе», Зейнуллы Кабдулова – «Взгляд», Заки Ахметова – «Роман-эпопея Мухтара Ауэзова», Рахманкула Бердибаева – «Эпос – народное сокровище»,  Турсынбека Какишева – «Магжан – Сакен», Шамшиябану Сатпаевой – «Веяние времени», Шериаздана Елеукенова – «Литература и судьба нации», Мекемтаса Мырзахметова –  «Ауэзов и Абай», Мырзатая Жолдасбекова «Живой источник», Рымгали Нургали – «Вершины возвращенной казахской литературы».

К трудам обобщающего фундаментального свойства относится энциклопедия «Абай». Группа ученых-литературоведов была удостоена Государственных премий Республики Казахстан за издание и написание цикла исследований о творческом наследии Абая: Серик Кирабаев, Заки Ахметов, Мухтар Кул-Мухамед, Кайым Мухамедханов, Мекемтас Мырзахметов, Рабига Сыздыкова, Исмагулов Жумагали; за монографии: Сеит Каскабасов  («Казахская несказочная проза»), Шериаздан Елеукенов  («Магжан»).    

Ученые литературоведы также активно работали над подготовкой обновленного цикла учебников и учебных пособий для высших учебных заведений и средних школ. Коллективом педагогов Казахского Государственного Национального университета им. аль-Фараби издан учебник «Краткая история казахской литературы». Том 1  (от периода саков и гуннов до ХХ века). Впервые созданы учебники и учебные пособия по науке о литературе. Вышли в свет книги: «История казахской литературной критики» (Т. Какишев), «Становление казахской литературоведческой науки (Ж. Смагулов), «Жанры критики» (Д. Искаков).

Начали укрепляться отдельные слабопульсирующие звенья казахского литературоведения, такие как проблемы текстологии, литературное библиографоведение. Завершен пятитомный библиографический указатель «Казахская литература: 1970-2001 г.г.» А. Нарымбетова.

Романтику жизни, доброты и добротворчества в детской  литературе  вдохновенно и в высшей степени достойно утверждают поэты Музафар Алимбаев, Кадыр Мырзалиев, Туманбай Молдагалиев. Однако сфера их деятельности в последнее время заметно сужается. Детская литература, достигнув в прошлом  превосходных результатов, ныне вследствие материальных затруднений пришла в упадок. Особенно редко появляются на книжных полках магазинов детские издания на казахском языке. Свои произведения детские писатели в основном публикуют на страницах газеты «Улан» и журнала «Балдырган». Новые ростки на почве жизни последнего периода стремятся запечатлеть такие поэты,  как А. Ыскабаев («Чудесные рыбы»), С. Калиев («Флаг Казахстана»), («Герб страны»). К этим стихотворениям на современные темы примыкают также интересно, увлекательно написанные с точки зрения восприятия юного читателя рассказы М. Гумерова, К. Омарова, К. Туменбаева.

За счет подрастающего поколения обновляется постепенно и критический цех литературы. С приходом в науку большого числа молодых ученых докторов и кандидатов наук исследования обогатились новыми линиями, что отчетливо видно по названиям монографий: «Казахский роман и психологический анализ» (Б. Майтанов), «Основные тенденции развития казахской литературы первой четверти ХХ века» (Б. Мамраев), «Казахская художественная проза. Поэтика, жанр, стиль» (А. Исмакова), «Волшебный мир. Современная казахская детская проза» (Б. Ибраим), «История и литература» (Ж. Тлепов), «Казахская поэзия и национальная идея» (А. Шарип), «Поэзия скорби и печали» (Б. Омарулы), «Правда жизни и художественное решение» (Ж. Дадебай), «Ораторское искусство» (С. Негимов), «Образность казахской поэзии» (Ж. Куандык), «Казахская литература древнего периода» (А. Кыраубаева), «Мастерство Абая-сатирика» (С. Корабай), «Верность сердца. Проблемы казахской лирики» (Т. Шапай) и т.п.

Неотъемлемой составной частью художественной культуры народа является фольклор. За прошедшее десятилетие удалось вытащить из «книжного ГУЛАГа» и спасти бесценные сокровища фольклорного наследия. Выявлены, опубликованы и введены в научный оборот исторические поэмы на антиколониальные темы  об Абылай хане, хане Кенесары, эпические циклы об Едиге и т.д. Активно работали ученые-фольклористы: Каскабасов С. «Золотая жила», Азибаева Б. «Казахский дастанный эпос», Ибраев Ш. «Огузский героический эпос», Абылкасымов Б. «Обрядовый фольклор казахов» и  многие др.

Заметно ослаб процесс взаимовлияния культур. В кризисном состоянии находится переводческое дело. Во время празднования юбилея были осуществлены новые переводы на русский язык многих стихотворений великого Абая. Возрос интерес к истокам. За последние годы появились переводы с древнетюркского на современный казахский язык: А. Егеубаев - «Махмуд Кашгари. Тюркский словарь»; А. Ибатов, З. Жандарбек, А. Нурманова - «Хикметы» Яссави. Впервые «Хикметы» переведены и на русский язык. Этот перевод выполнен Н. Сагандыковой – автором книги  «Основы художественного перевода».

 

*  *  *

Одной из примечательных черт новой литературы Казахстана, вернее, ее составной частью является то, что напоминает, отчасти, диалектику отрицание отрицания. Некоторое содержание литературного периода прошлых лет  сохранилось. Более того, наряду с произведениями, проникнутыми духом демократии и независимости, ныне  доводится читать и произведения соцреализма  с его неизменными принципами классовости и партийности. Речь идет о романе писателя Анеса Сараева «Волга-Дон», в котором поэтизируется деятельность коммунистов. Сюжетная канва романа соотносится с детективным жанром: изображаемые события разворачиваются вокруг  большевика Ахтана, других его сторонников, которые  героическими усилиями выполнили директиву Ленина  по сохранению нефтехранилищ  Ракушки  для нужд революции.

Налицо сосуществование двух художественных систем. Закономерность это или случайность? Ясно одно:  нынешний литературный процесс не может отворачиватья от тех течений, которые противостоят новой словесности хотя бы потому, что последняя является порождением времени плюрализма, многообразия взглядов, множественности мнений. Это во-первых. Во-вторых, советская история – это история всех народов бывшего СССР, в том числе и  казахстанцев. Если образы Ленина, Кирова, Чапаева  очерчены положительно в романе наших дней «Волга-Урал», то в  большинстве произведений новой литературы образы деятелей Алашорды – Ахмета Байтурсынова, Мирякуба Дулатова, Магжана Жумабаева, Алихана Букейханова выписаны светлыми красками. Каждая из названных выдающихся личностей, враждовавших между собой  и представлявших два противоложных  лагеря – символ своих эпох. И все без исключения  принадлежат  нашей истории, которая неделима и которую вряд ли следует охаивать.

 

*  *  *

В последние годы на ниве художественной литературы превалировали исторические произведения. Вновь раздаются  требования отказаться от увлечения прошлым. Пора, дескать, взяться за создание образа современников. Конечно, есть о чем задуматься. Надо ли, однако,   противопоставлять историю и современность? На чем  создавать новую культуру, если знания наши о старой будут скудными? К тому же добротное историческое произведение всегда корреспондировало с современностью. Историческая романистика последних лет поднимала актуальные проблемы нынешней национальной жизни и полюбилась читателю. Это надежная  предпосылка для создания новых творений на современные темы.

 

Литература

 

  1. Елеукенов Ш. От фольклора до романа-эпопеи. – Алматы: Жазушы, 1987.
  2. Литературная газета. 25 декабря 1985 г.
  3. Новое поколение. 19 апреля 2002 г.
  4. Ницше Фридрих. Соч. в двух томах. – М.: Мысль, 1990.
  5. Ауэзов М. Собр. соч. в 20-ти т. На каз. яз. – Алматы, 1985. – Т.20.
  6. Левшин А. И. Описание киргиз-казачьих или киргиз-кайсацких орд и степей. – Алматы: Санат, 1996.

 

 

Прочитано 1548 раз