Воскресенье, 20 09 2020
Войти Регистрация

Login to your account

Username *
Password *
Remember Me

Create an account

Fields marked with an asterisk (*) are required.
Name *
Username *
Password *
Verify password *
Email *
Verify email *
Captcha *

К встрече с новой книгой Николая Черкашина

  • Четверг, 06 августа 2020 14:12

Морского, военного писателя, публициста Николая ЧЕРКАШИНА хорошо знают читатели России, постсоветских стран на протяжении многих десятилетий. Лично я познакомился с его творчеством по газетным, журнальным публикациям еще в конце 1970-х, будучи школьником. Потом читал его книги о подводниках, военных моряков, судьбы которых он, как правило, раскрывал, что называется, из первых уст. Сам был на кораблях и подводных лодках Военно-Морского Флота СССР не гостем, а полноправным участником боевых походов. Многие годы открывая произведения Николая Андреевича Черкашина как обычный читатель, я и не знал, что писатель тесно связан с Беларусью, провел здесь все свое детство, часть юности. Правда, где-то один раз проскочило перед моими глазами, что родился Черкашин в Волковыске… И все в общем-то. Но вот в прошлом, 2019-м, году познакомился с Николаем Андреевичем вживую, что называется, -- в Могилеве, на пленуме Союза писателей Союзного государства Беларуси и России. Николай Черкашин был в составе российской делегации. Разговорились, познакомились. Начали переписываться. Несколько раз Николай Андреевич приезжал в Минск – на книжную выставку, на презентацию своих книг в магазине «Светоч». Одним словом, и виртуальных, и живых встреч прибавилось…

Так я узнал, что литератор, родившийся в Волковыске в 1946 году, жил в Барановичах, Слониме, Сморгони… Что он написал несколько книг о Первой мировой в Беларуси, об обороне Брестской крепости, о первых днях, месяцах Великой Отечественной в Беларуси…

И вот у меня на рабочем столе – его новый роман: «Бог в кости не играет». Книга о том, какие события происходили в канун 22 июня и 22, и в последующую неделю в Белостоке, его окрестностях, как встретила фашистов 10-я армия, как вели себя генералы и солдаты, принявшие на себя удар войск вермахта.

Отрывок, который «Созвучие» предлагает читателю, -- из книги, которая еще только завершена. Возможно, кто-то и откликнется на публикацию. Напишет на Интернет-портал «Созвучие: литература и публицистика стран Содружества», что-то подскажет автору.

Интересного чтения!

 Алесь Карлюкевич

 

Николай ЧЕРКАШИН. КМГ – КАМО ГРЯДЕШИ?..

Отрывок из романа

 

Сегодня никто не скажет, в чьих головах зародилась эта горячечная идея – вырвать у 10-й армии ее ударный сердечник – 6-й мехкорпус Хацкилевича – и бросить танки  вместе с конниками в «наш последний и решительный бой»! Не последний, конечно, но слово из песни не выкинешь. Фактически этот контрудар оказался и первым и последним в боевой истории 6-го корпуса. Но дело ведь не в нем одном. Вся 10-я армия после этого скоропалительного наступления пошла под откос.

Голубев на всю жизнь запомнил эти три буквы КМГ – конно-механизированная группа. Маскировочное слово «группа» надо было понимать как «армия». Не каждая армия на Западном фронте обладала такой ударной мощью как эта «группа», сколоченная из танковых и конных дивизий.

        Сама идея немедленного ответного контрудара вспыхнула во многих головах, едва пришла весть о мощном и наглом немецком вторжении. Это был рефлекс – тебя ударили, дай немедленно сдачи, да так, чтобы… Такова была первая реакция Вождя, таковы были первые телодвижения московских стратегов над картами Бреста и Белостокского выступа. А как могло быть иначе? Ведь тебя ударили публично, на глазах всей Европы и всего мира. И вся Европа, и весь мир знает о несокрушимой мощи Красной армии, и пролетарии всех стран гордятся ею. Так значит надо немедленно дать по носу зарвавшемуся агрессору! Это политически правильная,  естественная мысль будоражила всех, кроме тех, кто уже вовсю воевал в приграничном сражении и хоть немного понимал всю сокрушительную мощь внезапного и хорошо продуманного вражеского удара. Именно там, на Буге, Нареве, Немане, командующие 4-й, 10-й и 3-й армиями, генералы Коробков, Голубев и Кузнецов глубоко и остро осознали, что сейчас жизненно важно зарыться в землю, зацепиться за изломы «линии Молотова», за ДОТы пусть недостроенные, и удержаться, выстоять, отбиться… Да, вместо бетонных уступов – укрепрайонов – оборону пришлось упирать в берега реки Нарев, чтобы обеспечить хоть какую-то устойчивость. Но приказ о контрнаступлении выбивал из-под ног и эту зыбкую опору.  У всех трех командармов вытянулись лица, когда они получили приказ о немедленном контрнаступлении.

Побледнел и Голубев то ли от негодования, то ли от гибельного предчувствия. 

На исходе рокового дня за двадцать минут до полуночи бодистки штаба 10-й армии приняли ленту, подписанную командующим Западным фронтом генералом армии Павловым. Телеграмма была адресована генерал-лейтенанту Болдину, представителю штаба фронта в 10-й армии.

"Вам надлежит организовать ударную группу в составе корпуса Хацкилевича плюс 36-я кавалерийская дивизия, части Мостовенко и нанести удар в общем направлении Белосток, Липск, южнее Гродно с задачей уничтожить противника на левом берегу реки Неман и не допустить выхода его частей район Волковыск, после этого вся группа перейдет подчинение Кузнецова. Это ваша ближайшая задача. Возглавьте ее лично. Голубеву передайте занять рубеж Осовец, Бобр, Визна, Соколы, Бельск и далее на Клещеле. Все это осуществить сегодня за ночь, организованно и в быстрых темпах..."

Болдин передал ленту Голубеву, и тот стал яростно тереть виски, чтобы не сказать ничего лишнего, ничего непечатного… Зато командарм-4 Коробков разразился тирадой от души, благо, что при нем не было никаких представителей, был только начальник штаба полковник Сандалов, который и сам мог бы продолжить характеристику минских штабистов теми же словами.

В приказе, адресованном Коробкову, назывались другие рубежи, которые надлежало отбить доблестной контратакой, другие города и местечки, но суть оставалась та же – никакой обороны, только вперед! И это при том, что через «карликовую» (по-другому не скажешь) 4-ю армию (всего два стрелковых корпуса) немцы почти напрямую рванули на Минск и Москву. Только потом, через три дня выяснится, что именно здесь, в самом тонком щите, через позиции ошарашенных и весьма неполных войск, немцы вбили самый мощный свой танковый клин. Не южнее полесских болот, не на Украине, как полагали в Кремле, в наркомате обороны и генштабе, а через Брест и Барановичи – кратчайшим путем, напролом к Москве.

О том, что главный удар Германия нанесла именно здесь, под Брестом в Генштабе узнают лишь на пятый день войны, и то, благодаря счастливому случаю.

         В сорока километрах от Минска под Радошковичами сводный разведотряд  из пяти танкеток и трех броневиков наскочил на немецкую штабную колонну – 20 автобусов и легковушек. Машины стояли на обочине шоссе, а в речушке Чернявка плескались, спасаясь от нещадного зноя,  немецкие офицеры, солдаты натягивали тенты, ставили раскладные столы… Внезапный удар был беспощаден. Немцы даже не успели схватиться за оружие.  Разведчики допросили пленных, выяснили, что перед ними оперативная группа штаба 39-го моторизованного корпуса вермахта. В захваченных машинах нашли четыре портфеля с документами, картами, схемами. Трофеи немедленно переправили в Минск, и они легли перед маршалом Шапошниковым. Опытный штабист сразу понял бесценность добычи. Перед ним лежал графический план первой наступательной операции группы армий фельдмаршала фон Бока. На карте было начертано оперативное построение всей группы армий "Центр"; особенно четко выделялись направления охватных ударов 2-й и 3-й танковых групп.

Прошли еще сутки, прежде чем Шапошников смог доставить карты в генштаб. Как позже напишет историк войны, «эта карта буквально перевернула все представления руководства СССР о планах германского командования. Именно она стала… решающим доводом, который позволили маршалу Шапошникову убедить Сталина в том, что главный удар нанесен немцами в Белоруссии, а не на юге страны. Несколько армий 2-го стратегического эшелона, предназначенных для Юго-Западного фронта, были переданы в состав Западного фронта. Но на судьбе белостокской группировки это уже никак не могло отразиться».

 ***

В первые часы войны войска 4-й армии пытались выйти на рубежи, предписанные им планом прикрытия. Штабисты до пяти утра тщились докричаться в телефонные трубки до штабов дивизий и довести главное – всем подниматься по-боевому, отвечать огнем на огонь, занимать назначенные позиции. Но в обеих дивизиях – 6-й и 42-й и без указаний сверху - действовали так, как учили: сотни солдат и командиров спешили в районы сбора, чтобы выстроившись там в ротные и батальонные колонны немедленно выступать на хорошо известные им рубежи, куда не раз прибывали по учебным тревогам и где уже были частично отрыты окопы, построены блиндажи и командные пункты. На сборы и марш к позициям дивизиям отводились - одним - сутки, другим - добрая часть суток - 7-9 часов. Но как раз этих часов, когда дивизии еще не стали дивизиями, а пребывали толпой бегущих полуодетых и полубезоружных людей, у них и не было. Именно в эти часы по всем приграничным дорогам уже мчались вражеские мотоциклисты и танки, хорошо знающие свои маршруты и задачи.

        Утреннее июньское солнце беспощадно открывало немецким летчикам столпотворение красноармейцев, грузовиков, танков, лошадей у мостов через Мухавец. Небо надрывно ревело, и это грозное гуденье предвещало только одно - смерть, обрушенную из-под облаков в виде бомб, смерть в перехлесте пулеметных трасс. Гуденье то затихало, то нарастало, прерываясь время от времени пронзительным свистом летящих бомб.

Никто никем не управлял. Каждый командир - будь то командир корпуса или командир отделения был предоставлен самому себе, и каждый принимал решения исходя из того, что творилось у него перед глазами.

Несмотря на ужас огненной побудки, несмотря на неразбериху и хаос первых часов войны, ошеломленные бойцы начали кое-где сбиваться в роты, и кто-то из уцелевших командиров уже отдавал первые приказания, откуда-то прибегали первые посыльные  и делегаты связи... Несмотря на страшные потери и полную неизвестность того, что творится вокруг, впереди и в тылу, та же 75-я стрелковая дивизия начала развертываться для занятия своей оборонительной полосы, предназначенной ей южнее Бреста.

К 9 часам передовые части 22-й танковой дивизии, вырвавшейся из Бреста, уже подходили к Жабинке. Начальник штаба подполковник Кислицын пытался уточнить потери, понять, сколько танков осталось в строю, но перед самым въездом в Жабинку был тяжело ранен осколком снаряда.

Повезло тем, кто располагался в Северном военном городке (на северной окраине Бреста). Огонь здесь был менее плотным и полки понесли несравнимо меньшие потери, чем их южные соседи. 17-й гаубичный полк смог собраться и вывести из городка оба своих дивизиона. А 447-й корпусной артполк выкатил девятнадцать орудий с небольшим количеством боезапаса - ушли с тем, что уцелело после взрывов складов в крепости.

    Четвертая армия походила на дождевого червя, изрубленного лопатой на куски, каждая частица, которого шевелится и двигается сама по себе. Однако штаб Западного фронта, не осознав нависшей катастрофы, требовал действовать так, как виделось из недалекого вчера, действовать так, чтобы было не стыдно доложить товарищу Сталину – де его установка бить врага на вражеской же территории, уже начала выполняться. И потому генерал армии  Павлов приказал начать контратаку и выбить немцев из Бреста. Возможно, это была инстинктивная реакция на внезапный удар: немедленно вернуть то, что у нас отобрали.

А что собственно, он еще мог доложить в Кремль? Только это, только успокоительное оптимистическое сообщение - мы готовимся к штурму Бреста, мы возьмем Брест и Гродно, мы  выбьем за кордон коварных ночных налетчиков. Ведь в глубине души Павлов еще надеялся, что это еще не война, а широкомасштабная провокация, что это не вся мощь германского вермахта обрушилась на западную границу, а только «прорвавшиеся банды». И вот он отдает фантастический приказ - отбить захваченный Брест.

Командарм-4 генерал Коробков получает этот приказ спустя одиннадцать часов после начала войны. К этому времени немецкие танковые клинья уже углубились в тело страны на 25-30 километров, наметив главные направления для охвата советских войск, для окружения их. Надо действовать сообразно сложившейся обстановки. Но обстановки никто толком не знает. Нет авиационной разведки, нет сообщений от соседей, нет донесений даже о том, кто, где находится и куда движется. К 18-30 первого дня войны штаб армии после долгих споров рождает «Боевой приказ №02», который определяет главную задачу завтрашнего дня, то есть 23 июня: «Войска 4-й армии, продолжая в течение ночи твердую оборону занимаемых рубежей, с утра 23.06.41 г. переходят в наступление в обход Бреста с севера с задачей... при поддержке авиации…»

Гладко было на бумаге да забыли про то (а может еще не успели толком узнать), что никаких скоростных бомбардировочных полков, равно как и 10-й смешанной авиадивизии уже не существует, их крылатые машины догорают на разбитых аэродромах. Ей бы, 4-й армии, собрать и перегруппировать свои потрепанные дивизии, осмотреться, понять, что происходит да залечь, засесть в обороне. Но амбициозный приказ, составленный по академическим шаблонам, составленный штабистами, не имевшими простейшей связи со своими корпусами, и дивизиями, навязывал войскам гиблое дело, ускорял нависшую катастрофу. Кто мог понять это тогда, если «обстановку, которая сложилась в полосе армии к исходу первого дня войны удалось установить только после войны (!), путем изучения сохранившейся части войсковых и армейских документов, воспоминаний участников событий и трофейных документов»?

И полупарализованная, полуразбитая 4-ая армия начинает стягивать разрозненные силы для выполнения  приказа Жукова-Павлова о контрударе.

Несмотря на постоянные авианалеты и артобстрелы толпы бойцов, сумевших выбраться из горящих казарм, боксов, ангаров, артиллерийских парков все же разобрались по ротам, батареям, батальонам и заняли оборону там, где определили им рубежи - и не инструкции из «красного пакета», - а бои, навязанные немецкими авангардами. Отошедшие глубже, на восток, окапывались на подступах к Жабинке и Кобрину. Сползались и весьма поредевшие танковые части 22-й дивизии.

 

Контрудар 23 июня под Брестом был героической авантюрой, был кровавым блефом - жалкой попыткой отыграться в заведомо проигрышной игре. Но все же немцы услышали в тот день и русское «ура», и залпы русских пушек, и рев танковых моторов... Это была первая организованная попытка противостоять лавине огня и крупповской стали.

Начальник штаба 4-й армии полковник Сандалов позже вспоминал: «К началу контрудара командарм с группой офицеров выехал на командный пункт 28-го стрелкового корпуса в район Жабинки, но не нашел его там, так как тот переместился в Кобрин. Побывав в ряде подразделений 22-й танковой и 6-й стрелковой дивизии, генерал Коробков остановился в штабе 459-го полка восточнее Хведковичи. По рассказам офицеров, сопровождавших командующего армией, при посещении им частей и штабов тот нашел почти всех людей спящими. Сказались сильное нервное потрясение от внезапности нападения противника и непривычное боевого напряжение первого дня войны. Кроме того бойцы и командиры почти сутки не получали пищи».

        Да, они спали мертвым сном... Для одних он и вправду очень скоро станет вечным, для других в этом сне, быть может, открылась черная бездна неминуемого плена. Предчувствовал ли и сам Коробков, что доживает свои последние дни перед расстрельной пулей? Он был обречен, как и вся его 4-ая армия. Но прежде, чем наступит их последний черный день, все они в 6 утра поднимутся в атаку против вышколенных и упоенных азартом первых побед солдат сразу трех немецких корпусов - 12-го армейского и моторизованных 47-го и 24-го. Возможно, эта контратака даже ошеломила немцев. Без артподоготовки, без поддержки с воздуха с винтовками наперевес русские пошли вслед за своими редкими танками на плотный автоматно-пулеметный огонь... Они падали, но шли, залегали и снова поднимались, и снова падали…

В то утро Красная армия начала свои ответные действия, если не считать ожесточенной обороны старой брестской цитадели и огня из новых еще сырых железобетонных дотов под Орлей и Волчином. В бой шли полки и батальоны 75-й стрелковой дивизии, а также части 14-го механизированного и 28-го стрелкового корпусов. Под Жабинкой им даже удалось потеснить противника на запад. Немного, но все же... Это были первые километры отвоеванной, отбитой земли. Ни о каком штурме Бреста и речи быть не могло. Немцы немедленно вызвали авиацию, навели артиллерию и при мощной огневой поддержке перешли в наступление. Их танковые дивизии рванули напролом к Кобрину и Пружанам, преследуя отходящие к Пружанам уцелевшие танки 30-й дивизии. Еще утром она насчитывала около 130 боевых машин. Но бросок на Брест наткнулся на прицельный огонь немецких противотанковых орудий, на удары пикирующих бомбардировщиков и залпы вышедших на встречный бой немецких танков. Во фланг советским танкистам ринулась еще одна - полнокровная заправленная под горловины топливных баков 17-я танковая дивизия. Оставив на поле боя несколько десятков горящих машин, Тридцатая повернула вспять и пошла к Пружанам, дожигая остатки соляра и отстреливаясь на ходу последними снарядами.

      22-ая танковая дивизия, сумевшая чудом вырваться из горящего Южного городка, собрала перед началом контрнаступления около ста танков. Но большую часть их пришлось оставить в предполье Жабинки, как плату за то, что пехота 4-й армии потеснила немцев на запад. Успех длился недолго и уцелевшие машины, чтобы избежать окружения, повернули на восток и помчались к Кобрину, куда стягивались и другие части, надеясь задержаться у этого городка на подготовленных еще до войны позициях.

     30-я танковая дивизия откатившись к Пружанам, снова повернула на запад и вступила во встречный бой с преследовавшими ее 17-й и 18-й танковыми дивизиями. Бой был неравным и кровопролитным.

Сандалов: «Тогда не допускалось мысли, что танковые войска могут вести оборонительные бои на определенном рубеже. Правомерными считались лишь танковые атаки. Такие атаки против наступавших танковых частей противника превращались во встречные танковые бои, которые оказывались более выгодными противнику. Бой превращался в дуэль танковых экипажей в весьма неравных условиях...»

В этих утренних боях второго дня войны 30-я танковая дивизия потеряла более 60 танков, половину своего изначального состава. Удержать Пружаны ей не удалось. Главные силы немецкой 17-й танковой дивизии обошли местечко с севера и ударили в тыл нашим войскам. После короткого и ожесточенного боя в городе немцы отбросили остатки 30-й дивизии на восточную окраину.

           Прошло всего лишь четыре часа утреннего контрнаступления 4-й армии. Но за это время ее войска не только не приблизились к Бресту, но и удалились от него. Об этих боях не сообщали в сводках Информбюро, о них не писали историки. О них стало известно лишь, после того как бывший начальник штаба 4-й армии генерал-полковник Сандалов скрупулезно поработал в архивах.

Его вывод беспристрастно горек: «Армейский контрудар 23 июня оказался безуспешным. В результате контрудара не только не удалось отбросить, но и остановить дальнейшее продвижение ударных немецких группировок. Войска армии, понеся за два дня боев большие потери в людях и боевой технике, еще более утратили боеспособность, и к концу дня отошли от границы на 100 километров. На слонимском направлении танковые дивизии 47-го немецкого моторизованного корпуса захватили Пружаны, их передовые части вышли к Ружанам, то есть за два дня продвинулись на 125 километров».

Спустя ровно месяц после начала войны - 22 июля, когда вызванного в Москву командующего 4-й армии генерал-майора Александра Петровича Коробкова арестовали, судили, приговорили к расстрелу «за бездеятельность», а остатки его армии еще вели бои в руинах брестской крепости.

В Белостокском выступе тоже попытались выполнить невыполнимое. В глухоманную Супрасельскую пущу, в тылу 3-й армии, под стяг генерала Болдина стали собираться танки Хацкилевича и конники Никитина.

      Сама 3-я армия была втянута в жесточайшие бои, в которые ее вовлек прорыв мощного танкового клина генерала Готта, и помочь болдинской КМГ ничем особенно не могла. Помочь мог только ее  11-й мехкорпус, который с первых же часов войны сам увяз в боях на широком фронте. И все же Болдин на него очень рассчитывал.

Голубев скептически отнесся к идее «бородинского сражения» под Гродно. Организовать взаимодействие трех корпусов без надежной связи было невозможно.

Последнее приказание, которое получил Голубев перед тем, как прервалась связь с Минском, гласило: "С утра 24 июня вам надлежит:

Ударной группой в составе 6-го и 11-го механизированных корпусов, 36-й кавалерийской дивизии под командованием тов. Болдина продолжать решительное наступление в общем направлении на Гродно, овладеть этим городом и продолжать наступление по обоим берегам р. Неман на Друскининкай и Меркине. Конечной целью дня - занять местечко Меркине. Иметь в виду обеспечение операции по западному берегу р. Неман со стороны августовских лесов и со стороны Сувалки…»

 

Земля тряслась… Но Бородинское сражение под Гродно не вышло. Земля тряслась от тяжелой поступи танковых гусениц сотен закованных в броню машин. Это было величественное зрелище, но не один киноператор его не заснял. Для истории оно запечатлено лишь на тетрадной страничке воспоминаний очевидца – курсанта-артиллериста Сергея Зубенко. Он обозревал эту грозную поступь с наблюдательной вышки.

«…С юго-запада шла бесконечная колонна бронированных чудовищ, заходивших в тыл нашей 27-й стрелковой дивизии… Я прикинул по дальномеру общую длину колонны, она равнялась пяти с половиной километрам, в колонне было порядка 270 танков. Шли они не по дороге, а напрямик: полем, по посевам ржи, пересекая дороги. Люки открыты, пушки задраны, двигались на приличной скорости. Не успел я разобраться, что к чему, как на большаке Белосток-Домбрув заметил движение колонны автомашин с пехотой, усевшейся, словно перед парадом на Красной площади. Тут уж я успокоился. Таких машин у немцев не было. Это были наши полуторки… Общее количество машин было не менее тысячи"…

Вся эта армада должна была пройти километров 30 до рубежа атаки, до штурма немецких позиций. За это время немцы успели подготовиться к бою – пехота зарылась в землю, а артиллеристы развернули свои батареи на танкоопасных направлениях, определив ориентиры, секторы ведения огня, подготовив запас снарядов. На острие танкового удара русского мехкорпуса оказалась 256-я пехотная дивизия с приданными ей полусотней танков и штурмовых орудий.

Немцы хладнокровно ждали. Знали, что их уже прикрывают с воздуха. Пикирующие бомбардировщики «люфтваффе» волна за волной атаковывали наступающие танки. Бомбы падали рядом, срывая гусеницы, прямое попадание превращало танк в развороченную коробку, башня отлетала, баки вспыхивали, взметая погребальный костер экипажу… Держали прямое попадание лишь тяжелые танки КВ и то не всегда. В довершении этого ада самолеты поливали танки жидким фосфором, который вспыхивал, попадая на металл. Так работал 8-й авиационный корпус пикирующих бомбардировщиков.

Еще не дойдя еще до главного поля битвы, танковые колонны теряли боевые машины одну за другой. Их поджидали германские полки, перекрыв междуречье рек Бобр и Свислочь, заслонив уже захваченный Гродно. То, что должны были сделать дивизии 10-й армии – врасти в землю и стать в жесткую оборону – сделали они, немцы. Пехота окопалась на окраинах местечек Кузницу, Сидра, Индура. Они пришли сюда поздней ночью – в два часа пополуночи и первым делом захватили переправы через Лососьню, а затем батальоны 256-й пехотной дивизии заняли Кузницу. К утру сюда подтянули еще несколько пехотных батальонов с артиллерией, а главное два дивизиона штурмовых орудий "Штуг". Одна из самоходок въехала в клуню тети Гели, превратив ее в маскировочный щит. Хозяйка дома укрылась в темном и сыром погребе вместе с козой. И очень вовремя, потому что вдоль железной дороги уже завязался бой. Это подошли передовые отряды из 29-й мотодивизии, высланные Болдиным для прикрытия основных сил мехкорпуса. Это случилось ранним утром, когда что тетя Геля только-только успела подоить козу. За час до пальбы один немецких батальонов, захватил Индуру. Но главное сражение развернулось после полудня.

***

В Ломже генерал Никитин  прочитал приказ о включении его кавалерийского корпуса в болдинскую КМГ с той же кислой миной, что и Голубев на своем КП. Впрочем, кроме безмерной усталости Никитинское лицо уже ничего не выражало. С первых же часов рокового дня, он сутками не слезал с кона, даже ночевал (дремал), сидя в седле, привалившись коню на холку и дремал под мерный хруст овса в торбе, навешенной на морду Топаза. Коновод стоял рядом и следил, чтобы уснувший генерал не свалился часом наземь.

Никитин появлялся в самых опасных местах и несколько раз лично водил казаков в контратаки.

      В район решающего боя конники выдвигались медленно. На картах московских генералов да и минских тоже линия Индура-Кузница-Сидра-Сокулки была не Бог весть как далеко от мест дислокации двух «шестерок» - 6-го механизированного и 6-го кавалерийского. На деле преодолеть проселочные дороги под вой пикирующих бомбардировщиков оказалось нелегким и небескровным делом. Танки воя не пугались, а вот кони, завидев летящих на них огромных птиц, закусывали от ужаса удила и уносились в разные стороны. Ни на каких учениях ни всадники, ни пехотинцы не обкатывались штурмовиками и не знали, что делать, когда на тебя с визжащим ревом заходит крылатая машина, выбрасывая из всех пулеметов смерть, смерть, смерть… Смерть!

Впрочем, один прием отрабатывался: стрелковое отделение ложится на спину, поднимают винтовки и кучно палят в приближающийся самолет.  Ложились, поднимали, условно стреляли в условный самолет. Считалось, что прикрывать наземные части должна зенитная артиллерия, небо – это ее поле боя. И сомнений тут ни у кого не было. И зенитчики вооружались и пушками, и счетверенными пулеметами, и в каждом полку, в каждой дивизии были свои небесные защитники – отдельные зенитно-артиллерийские дивизионы… Но к великой беде для всех этих дивизий и корпусов зенитные подразделения в самый канун войны отбыли далеко от границы – за Минск, в местечко Крупки, где был расположен специализированный полигон для зенитчиков. Самолет-буксировщик тянул за собой воздушную мишень и по ней можно было палить из всех видов зенитного вооружения. Даром, что не было пронзительного буравящего душу воя и высоких скоростей…

*** 

Генерал армии Павлов, недовольный действиями командующего 10-й армией, слал Голубеву гневные «подгонялки»:

ПРИКАЗ

О наведении порядка в управлении войсками армии:

"Почему механизированный корпус не наступал? Кто виноват? Немедля активизируйте действия и не паникуйте, а управляйте! Надо бить врага организованно, а не бежать без управления. Каждую дивизию вы знать должны, где она, когда, что делает и какие результаты. Почему вы не даете задачу на атаку механизированному корпусу?

Найти, где 49-я и 113-я стрелковые дивизии и вывести.

Исправьте свои ошибки. Подвозите снаряды и горючее…Продовольствие берите на месте.

Запомните, если вы не будете действовать активно - Военный совет больше терпеть не будет".

 

***

    Кузница, Индура, Сидра… Холмы, сосны, озера, речушки… «Полесская Швейцария». Райские по своей красоте места должны были вот-вот затянуться пылью и дымом. И затянулись…

Героическая авантюра началась так, как начинаются все авантюры – с нарушения основы основ: идти в бой под прикрытием огня артиллерии и авиации, идти вместе с пехотой. Пошли так, как пришли – безо всего, без взаимодействия с другими родами войск, без артиллерийской поддержки, без сопровождения пехоты, без авиационного прикрытия – одними танками. Правда, далеко на левом фланге готовились к атаке на Сидр кубанские казаки, но и с ними не было никакого взаимодействия. Да и подошли ли они уже?  Все сами по себе, удар в стену растопыренными пальцами…

 

       Шестой кавкорпус к указанному времени выйти на рубеж атаки не смог. Одна из его дивизий вела кровопролитные бои восточнее Ломжи, а другая – 36-я – после 70-километрового марша только-только подошла к Белостоку, а дальше требовалось еще 12-14 часов, чтобы пройти почти столько же. И все же казаки сосредоточились ввиду Сидры, стали готовиться к атаке.

       В течение дня 23 июня 6-я Кубано-Терская казачья кавдивизия прошла форсированным маршем более 75 километров. И почти на каждом из них немецкие самолеты обрушивали бомбовые удары. Подвергшись атаке с воздуха, эскадроны рассеивались вдоль обочин, пытаясь выйти из-под огня. 

      Немецкая авиаразведка постоянно отслеживала движение советских войск в сторону Гродно. Ни о какой скрытности, внезапности не могло быть и речи. В опасное междуречье немцы успели выдвинуть еще три пехотные дивизии. Теперь вот-вот должно было развернуться главное сражение…

 ***

…Танковый полк развернулся в линию атаки. Командир полка, стоя по пояс в башне резко выбросил руки с флажками – «Вперед!»

В бой рванули после 80-ти километрового марша (для танков это немалый путь) с полупустыми баками, с неполным боекомплектом (автоколонна со снарядами сгорела под Волковыском). В предполье Кузницы развернулись в боевой порядок и дали газ. За каждым танком стелился пыльный шлейф, закрывая обзор соседним машинам.

Стоя на броне, генерал Хацкилевич обозревал в бинокль бескрайнее поле боя. Сквозь серую пылевую завесу пробивались султаны взрывов, уже клубились над ней черные дымы горящих танков. Немецкая артиллерия била прямой наводкой и очень метко. Но танки, прикрываясь за подбитыми машинами, вели ответный огонь с коротких остановок, стреляли и с ходу…

Хацкилевич опустил бесполезный бинокль – в такой завесе ничего не увидишь… Среди этой лавы  сновала и «тридцатьчетверка» Бородина, произведенного маршалом Куликом в капитаны. Позже он писал жене:

«Поворачиваю башню, ищу противника, а снаряд опять бьет в башню. Чувствую - как куски окалины брони впиваются в переносицу, в подбородок, в ушах звенит, а из подбородка и переносицы льется кровь.

         От своих танков вновь оторвались, потеряли их. Виноват механик-водитель, но ругать некогда. Заметил горящий танк, делаем к нему рывок и останавливаемся под его прикрытием. И тут механик-водитель кричит: "Левее дерева, прямо танк, 500!" И вот он уже хорошо виден в прицеле, в разрыве пылевой завесы. Посылаю в него один, потом второй снаряд, и над танком поднимается дым и пламя. Осматриваюсь. Насколько хватает обзора, впереди, справа и слева идет сумасшедшая круговерть боя. Танки, ведя огонь, то сходятся, то расходятся, то перестраиваются в колонну и "все вдруг" разворачиваются и идут уже боевым порядком, то проскакивают друг мимо друга, делают короткие остановки, вновь уходят вправо или влево, поднимая за собой черные шлейфы пыли. 

       У меня созрело решение, что в сложившейся обстановке вести бой нужно из укрытий-засад. Стрельба с места всегда точнее, чем стрельба с ходу. И тут появились 4 наших танка. Развернулись вправо, пошли, подняв за собой пыль, и снова разворот. Ведя огонь с ходу, они помчались вперед. Но один замер с опущенной к земле пушкой. Делаем к нему рывок, останавливаемся рядом, стучим в закрытый люк. В ответ молчание. Экипаж погиб».

*** 

      В двенадцати километрах левее от Кузницы под местечком Сидра шли в атаку кубанские казаки. Им тоже пришлось проделать немалый путь из Ломжи, и сходу, без привала устремиться в бой. Привел их сюда сам «батька» - генерал-майор Никитин. И он тоже, как и Хацкилевич, наблюдал атаку сначала в бинокль. А потом – в переломный момент – вскочил на коня и крикнул своему окружению: «Шашки вон!». Там в трехстах метрах ударили из кустов по нашим броневикам немецкие противотанковые пушки. Но никаких средств уничтожить батарею под рукой не оказалось, и Никитин повел на нее своих всадников. Конь не танк, попасть в него из противотанковой пушки непросто. Батарейцев порубили, но командира корпуса не уберегли – упал сбитый с коня, подобрали его тяжело раненым.

В этот день, как во времена Кутузова и Багратиона, генералы сами вели свои войска в атаки. В трудный момент, когда вот-вот едва не дрогнула, не залегла атакующая цепь генерал-майор Кондратьев, начальник штаба 3-й армии, поднялся в рост и сам повел бойцов на врага. С поля боя его унесли раненым в обе руки и ногу…

***

О судьбах этих героев - Александра Кондратьева и Ивана Никитина - известно немного. Генерала Кондратьева успели отправить в тыловой госпиталь, его вылечили, и он воевал на разных фронтах. День Победы встретил генерал-лейтенантом. Семь лет еще служил в Белоруссии начальником штаба округа, и даже побывал военным советником в Китае. В запас ушел в 1955 году - по болезни (сказались раны, полученные под Гродно). Скончался в Москве в 1969 году.

Судьба генерал-майора Никитина сложилась намного трагичнее.

       После ранения под Сидрой, Иван Никитин попал в плен - взяли далеко от Гродно, под Минском, в местечке Ратомка. Как генерала его отправили в концлагерь для старшего и высшего офицерского состава в Хаммельбург. Там ему выпала престранная участь – работать в цеху по производству детских игрушек: бывший командир кавалерийского корпуса делал коней из папье-маше. Работал только потому, что это позволяло дополнительным пайком поддерживать силы, а главное – общаться со своими сотоварищами без особого догляда. Так Никитин возглавил один из центров лагерного подполья. Его люди распространяли листовки, написанные огрызком карандаша на листке бумаги.

«Никитинцы»  напоминали пленным, что они  ВОЕННОпленные, и потому должно вести себя, как подобает военным людям. Они  рассказывали о положении на фронтах, учили, как отстаивать свои куцые, но все же человеческие права, разоблачали предателей и провокаторов, организовывали побеги… Все это немцы называли «никитинским духом», и в январе сорок второго года перевели в Нюрнбергскую тюрьму. Там в апреле и расстреляли генерала за все подпольные дела, за отказ сотрудничать. А в октябре того же года, его, уже расстрелянного, снова приговорили к расстрелу. Чудны дела твои, Господи! 23 октября 1942 года Военная коллегия Верховного Суда СССР года заочно осудила «бывшего генерал-майора» Никитина и приговорила его к расстрелу по пункту 1«б» статьи 58 УК РСФСР с конфискацией имущества. В Москву пришла превратная информация о добровольной сдаче в плен командира 6-го кавалерийского корпуса.

Как сказал поэт, «кто сгорел, того не подожжешь», но можно отравить жизнь родственникам «изменника». И отравили.  Эвакуированную жену генерала Веру Максимовну отыскали в Алма-Ате и поместили в камеру городской тюрьмы. Она давала следователю показания:

- Вечером 21 июня 1941 года муж предупредил меня, что уйдёт в штаб корпуса, так как, возможно, будет объявлена боевая тревога. А на рассвете на минутку забежал домой, поцеловал меня, приказал немедленно выбираться из города и ушёл… Больше я его уже никогда не видела…

 Веру Максимовну судили, как «члена семьи изменника Родины» и выслали на пять лет в Павлодарскую область. Она провела в казахстанской ссылке все пять лет – от звонка до звонка, и, получив справку об отмене наказания, в декабре 1947 года вернулась в родную Дубровку. Сельчане помогли ей, чем смогли, устроили на работу в детский дом топить печи. Там же, при детдоме, она и жила в каморке. При этом ни на минуту не сомневалась в невиновности своего мужа. И писала письма в разные инстанции с просьбой о возвращении ему доброго имени. Но отовсюду приходили глухие отказы. Сестра Никитина – Елена Семеновна тоже ходатайствовала за брата. Но и ей присылали казенные отписки. Однажды ей пришло письмо от бывшего сослуживца брата начальника штаба 6-й Кубано-Терской кавдивизии подполковника Г.А. Трембича. Он писал ей, что для него в образе генерала Никитина воплотился «во всем величии прекрасный человек, чудный товарищ, подлинный русский генерал, мужественно державшийся в фашистской неволе». В защиту Никитина выступили и другие его боевые товарищи. Но только после смерти Сталина, только в конце 1953 года в Военную коллегию Верховного суда СССР  пришло из Главной военной прокуратуры заключение «об отмене приговора в отношении Ивана Семёновича Никитина и направлении дела на доследование по вновь открывшимся обстоятельствам». Этими обстоятельствами стали показания тех, кто знал Никитина по Хаммельбургскому лагерю.

После скрупулезно проведенного доследования КГБ  СССР приняло 25 июня 1954 года постановление «О прекращении следственного дела против генерала И.С. Никитина за отсутствием в его действиях состава преступления». Чуть позже газета «Красная звезда» опубликовала большой  очерк о подвиге генерала Никитина «Верные долгу». Только после этого Вере Максимовне Никитиной разрешили вернуться в Москву. Ей предоставили крохотную квартирку возле Белорусского вокзала.

     Пришла пора «оттепели», и сослуживцы мужа - прославленный генерал И. Плиев, подполковник Новодаров и другие -  попытались добиться присвоения генерал-майору И.С. Никитину звания Героя Советского Союза посмертно. Они писали письма на имя Первого секретаря ЦК КПСС Н.С. Хрущева, но безрезультатно: ответа не последовало. Возобновить ходатайство в «демократические» 90-е годы уже было некому. О генерале Никитине, дважды расстрелянном, просто забыли…

.

***

… Утром 24 июня при въезде в Волковыск возник огромный затор. Дорога здесь раздваивалась и проходила через туннели двух железнодорожных виадуков. И в том и другом проезде стояли застрявшие грузовики, броневики, повозки уже непонятно чьих механизированных корпусов.  Генерал Хацкилевич ехал на танке, «тридцатьчетверка» - ей сразу же освободили дорогу - выпихнула лбом застрявший пятитонный «Яз» с какими-то ящиками. В освободившийся проход ринулись застоявшиеся машины, две полуторки не поделили въезд, столкнулись и снова заперли спасительный проезд. Беда была еще и в том, что объехать стороной виадуки было невозможно. И слева и справа высоченные насыпи, поднимавшие железнодорожные мосты, исключали напрочь такую возможность. Даже вскарабкаться на нее было сложно, хотя многие полезли штурмовать эти валы. В любой момент могли налететь немецкие самолеты, и тогда тысячи людей, сбившихся в этом проклятом треугольнике, превратились бы в кровавое месиво. Генерал Карбышев оценил опасность мгновенно. Он остановил свой броневик, который ему выделил Хацкилевич вместе с комендантским взводом, и посмотрел в небо. Погода летная… Сейчас прилетят. Генерал влез на броневик («Как Ленин в Семнадцатом году», - рассказывал он потом эту историю Голубеву), и закричал с высоты:

- Прекратить бардак! Слушать мою команду!

Но слушать пожилого генерала никто не захотел. Толпу обуял животный страх, до каждого дошло, что будет, если немцы засекут это сборище сверху и пришлют бомбардировщики.  Хуже того, из толпы раздался выстрел, и пуля сбила генеральскую фуражку. Тогда Карбышев спустился на землю и, скомандовав своим бойцам «на руку!»,  повел ощетинившийся штыками строй к первому проезду. Очень недовольная орава слегка расступилась, пропуская о р г а н и  з о в а н ы й отряд. Карбышев расставил у портала виадука по трое часовых с винтовками на перевес, и только после этого его стали слушать:

- Десять человек ко мне! Вытолкнуть грузовик из тоннеля! И в кювет его! Остальные – по моему личному указанию! Предупреждаю всех водителей: кто застрянет в проезде – расстрел в кабине грузовика! Вперед!

Застрявшую полуторку вытолкнули и опрокинули. Пошли первые машины. Между ними Карбышев, как заправский регулировщик, пропускал красноармейцев.

- За машинами и дальше следовать только в строю! Все ватаги ждут на обочине!

Его услышали, его слушались. Генерал-лейтенантские звезды на петлицах производили должное впечатление. Рядом с Карбышевым оказались два полковника и три майора. Он передал им свою вахту и двинулся с комендантским взводом ко второму проходу…

Минут через двадцать огромный затор рассосался… «Юнкерсы» опоздали на десять минут.

***

        В Замковом лесу, где расположился штаб 10-й армии маршалу Кулику поставили отдельную палатку, и он пригласил «на новоселье» генерала Голубева. Чем-то импонировал ему этот рослый остроязыкий человек с плоским лицом боксера. К тому же ученый, кандидат военных наук. Пришел и генерал-лейтенант Болдин. Правил за столом Кулик – привычно, четко, умело.

- На'конь! – Скомандовал он, и все подняли стаканы. - Смерть немецким оккупантам!

Выпили. Крякнули. Выдохнули. Заели. После третьей маршал Кулик спросил Голубева, может быть впервые за все это время по-человечески просто, без командного металла в голосе:

- Как ты думаешь, почему у нас так всё рухнуло? Разом поехало? Ведь так готовились и все псу под хвост.

- С УРами не успели. Костяк обороны не создали. А вся наша приграничная оборона упиралась в укрепрайоны.

- Думаешь, все дело в УРах?

- Не только в них, конечно. Но во главе угла именно они. С них и поехала оборона… Упереться не во что!

- Линия Мажино в полной готовности была. Да немцы ее танками обошли.

- Линия Мажино упиралась в границы ненадежного соседа, вот и обошли ее прямо через Бельгию. А у нас фланги линии Молотова упирались в морской берег, что слева, что справа. По морю не обойдешь. А танки против ДОТов, как показала Финская, не ходоки. Стояли бы ДОТы, как задумано было, со всем их вооружением и снаряжением, и Гудериан бы осекся. Во всяком случае, неделю бы протоптался.  Даже с полуобученными войсками в полевом заполнении можно было держаться. УРовские пульбаты свое дело знали. А за неделю бы и второй эшелон подошел.

- Н-да… Но ведь сколько этих ДОТов мы уже понатыкали. Сотнями стояли.

- По моим данным более тысячи. – Откликнулся Болдин. -  Но в каждом что-то не успели доделать – там броневые короба не поставили, там перископы не смонтировали, там орудия не того калибра привезли, там опалубку еще не сняли, обваловку не успели отсыпать… Чуток не успели. Но это как чуток на поезд опоздать. Всего на минуту, а поезд ушел.  Это как вагоны пусть не совсем готовы, но ехать могут да паровоза нет. А паровоз – это огневая связь, тактическое взаимодействие. Только в единой системе УР силен.

- Я бы еще так сказал, Иван Васильевич, - поддержал Болдина Голубев. – Вот построили мост. А под него опоры надо. Поставили опоры, но чуть-чуть не дотянули малость до балок: там на метр, а там всего и на полметра, но успели доделать самую малость. А мост возьми и рухни. Мосту опоры нужны, а не объяснения строителей, где и почему не успели. И тем более не обещания, которыми нас тут столько кормили.

- Ну, ты настоящий доцент! Как дитю разжевал. – Довольно заулыбался Кулик. – Жаль, академиев мы не кончали.

Сказано это было с легким сарказмом. Военную академию имени М. В. Фрунзе Кулик закончил в 1932 году...

Фото: mininform.gov.by

Прочитано 150 раз