Суббота, 21 10 2017
Войти Регистрация

Войти в аккаунт

Логин *
Пароль *
Запомнить меня

Создать аккаунт

Обязательные поля помечены звездочкой (*).
Имя *
Логин *
Пароль *
Подтверждение пароля *
Email *
Подтверждение email *
Защита от ботов *

...Меня поддержал белорусский брат

Перелистываю страницы поэтических сборников, книг поэзии, созданных художниками слова Кавказа, Средней Азии. Разумеется, из тех, прежних времен. Сегодня и им, издалека, к нам не прорваться, и нам, открывающим на русском языке многоликую лиру Евразии, едва ли не в течение столетия, не познать, не открыть новые их образы, не обогатить себя, свое мировосприятие новыми метафорами.

Язык-посредник (а русский уже воспринимался гораздо шире) служил не просто посредником во взаимопроникновении, а в культурном развитии был для нас величайшей горой в мире, взобравшись на которую, можно было обозревать не только Землю, но и Космос. Можно было из одной стихии шествовать в другую, быть свободным в выборе и принятии решения, куда и с кем идти.

Вот они — дорогие мне и сейчас книги, томики Бердыназара Худайназарова, Керима Курбаннепесова, Аннаберды Агабаева, Ата Атаджанова. Это — туркменские братья. Вот они — книги Зульфии, Хамида Алимджана, мастеров узбекской поэзии. Вот они — добрый десяток книг поэзии классика армянской литературы Сильвы Капутикян.

Их открытия (да, в какой-то мере славу, возможно, следует делить с переводчиками) не могут не волновать. Как и не может не волновать, не тревожить поэтическая работа белорусского поэта Ганада Чарказяна. Курд по национальности, он давно и прочно вошел в белорусскую литературу. А переводит его откровения на русский язык замечательный русский поэт Валерий Липневич. Плод их творческого союза, давней, проверенной временем дружбы — и книга Ганада Чарказяна «Мир под крылом», о которой хотелось бы поговорить более подробно. Вместе собраны чаргави, которые писались, пожалуй, доброе десятилетие. Они уже публиковались в разных книгах. Переводились и на белорусский язык. Но вместе в таком объеме — 294 книжные страницы! 874 произведения! — собраны впервые.         

Так что же такое чаргави? Странное, чарующее, требующее напряжения в осознании смысла этой формулы, этой поэтической конструкции, созданной именно Г. Чарказяном... «Чаргави — это неотразимый тернистый простор в поисках духовной истины, сущность которой в том, что каждый человек в ответе перед самим собой и перед Богом», — читаем в издательской аннотации. И еще: «Чаргави — это сгусток философских мыслей, выраженных четырьмя строками».

Я сеял крапивное семя

И зла собирал урожай.

И общие мысли со всеми

В едином порыве рождал.

Поэтическое, соединенное с гражданственным, нравственными убеждениями, миросозерцанием Г. Чарказяна в открытой им форме чаргави является отражением не только его собственного жизненного и творческого опыта. Все гораздо сложнее. В диалог с читателем вступает вовсе не затворник, даже не замкнутый в себе дервиш. Хотя автор «Мира под крылом» как всякий художник идет от одиночества. Помните, Максим Богданович писал об «одиночестве» Лермонтова?.. «Творя, он придал своему таланту исключительную художественную мощь, глубину и выразительность, но почти не раздвинул его границ вширь. Всю жизнь мысли и чувства Лермонтова вращались в одном и том же узком кругу, закреплялись на бумаге в одних и тех же словах. Это однообразие указывает на однообразие внутренней жизни, а оно порождается душевным одиночеством». Статья Максима Богдановича о Лермонтове называется — «Одинокий»: «в тех вещах, которые он успел сделать, есть много такого, что навсегда осталось радостью жизни для очень многих людей. И потому многие с чувством живой благодарности вспомнят ныне этого гениального, но одинокого, на самого себя покинутого человека». Возможно, М.Богданович как начинающий литературно-художественный критик (и на это впоследствии обратит внимание Григорий Березкин) в осмыслении одиночества Лермонтова не прошел весь требуемый путь. Читаем у Березкина: «Богданович не учел особенных качеств лермонтовского одиночества, которое было, как сказал советский исследователь, «выражением совсем не индивидуализма, а великой нерастра​ченной социальной любви». И любви обыкновенной, человеческой.

Любовь и одиночество, радость жизни и ее печали, торжество взлетов и горесть унижения — все это стучит в ритмах четырех строк. Здесь нет слепого, романтического мировосприятия. Чаргави рождены зрелым мужем. Нет, Г.Чарказян даже не декларирует максимализм в оценках жизненных явлений и событий. Он просто, разумно оценивая свои силы и себя уже состоявшегося, выстраивает дорогу движения к художественным идеалам. И здесь одиночество — непременный соучастник творческого поиска. Одиночество, находящееся в соседстве с художественным, эстетически очерченным эгоизмом, помогает открывать, осмысливать уже свершившееся и позволяет быть максимально откровенным. Откровенным настолько, насколько позволяет степень таланта.

Можно спрятать и слезы, и гнев,

И обиду в душе закопать.

Но в безумье тех радостных дней

Как себя виноватым признать?

Читаю и думаю: «...И верит ли поэт в сказанное Даяной Тер-Ованесян: «В конце концов, есть лишь одна любовь». Но ведь и она взращена на земле из слез и гнева. Я снова вспоминаю поэтов Кавказа, поэтов Востока. Вспоминаю и открываю книгу «Глина» Юрия Саакяна: «Очень важно, чтобы человек хранил / Отблеск великой любви. / Иначе он не почувствует, / Что этот клочок земли — / Центр мироздания». Замешенные на одиночестве и любви, приправленные эгоизмом и вместе с тем невероятной силой искренности, чаргави помогают вырисовывать не только мирозданье поэта. Они внедряются в характер, в попытки осмысления жизни, действительности читателем.

Ганад Чарказян, в одиночестве думающий о любви и смерти, страстно пытающийся вырвать своего героя из круга обыденности и серости (но вовсе не к звездам и грезам!) — к постоянной, ежечасной работе по философскому осмыслению нашего присутствия в мире, через чаргави рассматривает вчера, сегодня и завтра. Иногда — с пессимизмом в душе и на сердце:

Все в этом мире только превращенье.

И прочности ни в чем мы не найдем.

Роль человека только наблюденье

За ветром жизни, снегом иль дождем.

Есть определенные закономерности литературного развития. Давайте обратимся к достаточно точной формулировке академика Д.Лихачева: «Литературное творчество сочетает в себе необходимость и свободу. Необходимость — это закономерности историко-литературного развития, это традиционные формы, в которых это развитие совершается. Свобода же в литературном творчестве — это представляемые литературой возможности творческого выбора среди этих традиционных средств, тем и идей и возможности создания новых.

Значительное расширение начала свободы дает романтизм, бунтовщически порвавший со многими правилами классицизма.

Сектор необходимости особенно велик в литературах отстающих, там, где необходимо догонять другие литературы. Необходимость возрастает на «догонах»: «Тем не менее, в литературе меняются и самые формы необходимости. Слепая традиционность литературных форм уступает место осознанным эстетическим представлениям, диктующим поиски новых форм с учетом многовекового опыта литературы. Необходимость, будучи осознанной, пронизывается свободой».

Вместе с поэтом сделать шаг, пройти путь в четыре шага, записать (а не только прочитать, увидеть итог!) чаргави — это и есть обретение свободы?.. Да, темы, шаги меняются, но есть что-то главное, во имя чего идет сражение слов...

Как строить на фундаменте обмана?

Как возводить крутые этажи?

Пусть в нашей жизни всякого немало,

Но что презренней вашей низкой лжи?

Художественный, поэтический поиск Г. Чарказяна в открытии чаргави показал нам мастера слова с неожиданной стороны. Известный как лирик, обладающий тонким эстетическим чутьем, писатель предстает перед читателем как поэт-философ.

Несколько замечаний, которые, возможно, носят исключительно субъективный характер. И автору книги чаргави «Мир под крылом» самому решать, прислушаться к ним или пройти мимо. Во-первых, чтение чаргави в разных книгах убеждает, что Г. Чарказян и дальше будет творить в этом жанре. Значит, при переиздании книга, собравшая только чаргави, несомненно, вырастет в своем объеме. Почему бы поэту не выстроить ее содержание? И не обязательно разбивать написанное на тематические главы. Предметом разделения этого свободно​го поэтического течения философских исканий и открытий могли бы стать и временные, хронологические параметры. Во-вторых, и в этом тоже убеждает знакомство с чаргави в течение нескольких предыдущих лет, а также — оценки читателей, профессиональных литераторов, книге не помешало бы авторское предисловие. Мы сами додумываем, домысливаем предполагаемые тайны, а можно ведь и прямо спросить о них у самого поэта. Впрочем, возможно, я и заблуждаюсь. Ведь поэзия тем и ценная, что остается тайной. Не так ли?..

Алесь Карлюкевич 

Прочитано 315 раз
Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии