Среда, 14 11 2018
Войти Регистрация

Login to your account

Username *
Password *
Remember Me

Create an account

Fields marked with an asterisk (*) are required.
Name *
Username *
Password *
Verify password *
Email *
Verify email *
Captcha *

Николай Серов. "Леонардо". Поэма

  • Понедельник, 17 сентября 2018 12:45

Николай Серов - гродненский поэт, увлеченный твердыми формами западно-европейской лирики, автор книг "Синий сон", "Над озером белым", "Ночные дожди", "TRIOLETS".

"Ночные дожди" и "Над озером белым" изданы вместе в 2008 году с "Послесловием" художника и поэта Александра Ларионова, светлой памяти которого и посвящается поэма Николая Серова "Леонардо". 

 

 

Леонардо    

 

Поэма                                              Памяти Александра Ларионова

 

Как-то раз в затрапезном парижском бистро,

У Монмартра развалов картинных известных,

Чей-то голос окликнул по-русски: «Ты кто?

Здесь таких не встречал, ты, видать, не из местных?»

 

Не из местных – забавно, не русские – мы?

То ли русских полно на развалах Монмартра,

Их немало, сбежавших от русской тюрьмы,

Не спасала от тюрем их белая карта.

 

Озирнулся – протиснувшись мимо столов,

В круассановом мареве утра Парижа,

Улыбаясь, приблизился, рыжеголов –

Дежавю – померещилось, тот ли он рыжий?

 

Не настолько, обманчивый утренний свет,

В витражах преломлялся и в пыльной мереже,

Рыжеватость его – опрометчивый след

Прошлых дней золотых, озарявших всё реже.

 

На французский манер, но с советских времён,

Леонардо представился, можно и Лео,

Двадцать лет по парижам скитается он.

Он художником был, в авангарде слыл левым.

 

Передвижника-друга в родимом краю

Бородой и усмешкой напомнил, другого.

Наречён Леонардо – за мозга броню –

Цех художников чтил его вроде Ван Гога.

 

Что ж, помянем Ремарка, махнём кальвадос –

На франццузскость для русских надёжная сверка –

Зависал немотою в кофейне вопрос,

Заказали, однако, по рюмке абсента.

 

Треть последняя века припомнилась нам

(Год четвёртый блистал новой эры над миром),

Не курили земному тогда фимиам,

И арийским тогда не молились куммирам.

 

С юных лет был ужален земной красотой,

Отщепенец природы, поэт и безбожник,

В этом творчества суть, его происк простой,

Леонард оказался не просто художник.

 

 - «От бесправья и бед избавленья искал,

Не опорой скитальцу зыбучие стезы,

Я в столице мыкался и звёзд не алкал,

За наивность судьбой выправляя ликбезы.

 

Не тусовки тогда занимали меня,

Не отшельник аскезы, не трутень в бомонде,

Мне бы искру сберечь неземного огня,

Мне б за жизнь зацепиться, без лоска, в работе.

 

По музеям, манежам, как призрак, бродил,

Я как губка питался небесной росою

И гармонией музыки сердце лечил,

Наполнял свою душу светлом и красою.

 

По стерне и ухабам босым я шагал

И изведал паденья, подъёмы и взлёты.

Дармового куска у чужих  не искал,

Никогда не чурался тяжёлой работы.

 

Но ответную плату от мира не ждал,

Расточая по глыбам судьбу и по крохам,

Знал я цену тому, что зовётся – нужда,

Пусть прослыл для иных легкомысленным лохом.

 

Я шабашил в колхозах, я строил дома,

Жил отшельно в лесу, на глухих полустанках,

Мой изящный словарь жизнь слагала сама,

Из исканий, потерь и находок останков.

 

Этот опыт трудов не заменит ничто,

Жизнь калечила нас, но и ввысь поднимала,

И, упившись однажды одной высотой,

Нам хотелось иной, высоты было мало.

 

Да нередко сквозь чащи я шёл прямиком,

Неприметные тропы меня уводили…

Ныне в горле зажат исступления ком,

Иссякают, быть может, последние силы.

 

Вразумиться не мог, отчего это так,

Я не ведал тогда ни причины, ни смысла,

Почему натуральным считается ряд,

Коль порядком идут натуральные числа.

 

Натуральные люди в обычном строю,

Поособку стоим, нас рядком не поставить,

Безысходность хоть чью по глазам узнаю,

Неизбывность свою из судеб не избавить.

 

Если понял, что принял ярмо ты, поэт,

И тогда это было, теперь это будет –

И защиты от мира иной у них нет,

Что взыскуешь, поэты – бескожие люди.

 

Так привычкою стало дышать и не ныть.

Не дышавшие правдой, писали меж строчек.

Потому необычно приучены жить,

Преподáла нам жизнь необычный урочек.

 

…Но повеет порой, колыхнётся трава.

 Пробуждаются памяти долгие нити.

Обозначится дном тот глубокий провал,

Куда долго и верно к забвенью летите.

 

Обнажится всех смыслов земных простота,

Почему и зачем одержимо скитался.

Даже если стезя оказалась не та,

Опыт пройденной в крови надолго остался.

 

И, прошедшему, мне, через жизненный ад,

Лабиринтами ссылки, психушек и тюрем,

Недоступен небесный спасительный сад,

Невозможен де-факто и даже де-юре.

 

Не научен судьбою молиться богам,

Потому как другому был миром научен,

Я привык доверять только честным словам,

Была искренней мера слетавших созвучий.

 

Поверявшему совестью пройденный шаг,

Шаг неверный и ложный окажется пыткой,

Не построите счастье на чьих-то костях,

Не обманетесь снова неправой попыткой.

 

Ничего против правды я не совершал,

Не якшался, как мог, на земле с подлецами.

Но бесправного мира звериный оскал

Над заветом глумился, нам данным отцами.

 

А прокрустовых лож парадигмой давно

Создавалось всегда мастерски и в избыток.

Голову прикрутить или ноги – одно,

Никогда ты нормальным не выйдешь из пыток.

 

То, что вынес тогда – не смогу описать,

Не узнаете вы, не желайте кому-то.

Не давали отцы нам про муки узнать

Голодухи, войны и судьбы бесприютной.

 

Так и я не позволю другим повторить,

Пусть мой путь им покажется благом и святым,

Неспроста нам отцы не могли говорить,

Даже мысль обратить к тем годинам проклятым.

 

И о том не затем я тебе говорю –

(винный пар развязал сотрапезнику душу) –

Не за блага любые, а просто дарю,

Дар великий – уметь собеседника слушать.

 

Эту правду сермяжною не назову,

Но не стану нести ахинею потомку.

Если в челюсть дракону суёшь голову –

Захрустишь позвонками своими ты звонко.

 

Без работы, без прав образованным стать,

Так пять лет и скитался по белому свету.

И от кар медицинских угрозы опять

Дом родной я покинул и родину эту.

 

Не жалею? Ну как вам об этом сказать,

Разве жёлудь, не впору слетающий с дуба,

Станет думать о чём-то ином, горевать

И считать расставанье неправой загубой?

 

Так и я вот, но жалко до боли отца,

Рано пóчил, не вынес душевные муки –

(Наклонился над рюмкой, бороздки лица

Прорезали морщинками знаки разлуки) –

 

Так и я, отщепенец своей же судьбы,

Уходил от порогов бесстрашно к разлуке,-

(Как бы так, говорил: как во время мольбы,

Опустил на колени бессильно он руки) –

 

Я не знаю, что стало б со мною тогда,

Дабы там навсегда я остался, в Союзе,

Время раны залижет, простая вода,

Лишь в забвении полном служил бы я музе.

 

Если жить бы остался, не сгинул, как те,

О которых забыли, не знают, не слышат.

Судьбы их задохнулись в мирской маете,

Если кто-то в живых и тихонечко дышит.

 

Не свихнулись в психушке, бар-тал не добил,

Не довёл кокаин, инсулин к суициду.

Тот был гением, может, а ныне дебил,

Притворяется умным и бедным для виду.

 

Знаешь, тайна мирская в поэзии есть –

Красной тряпкой она – как быку – парадигме.

Жить по совести – это великая честь,

Но не каждый себя ей в изгнанье подвигнет.

 

А по совести, верно, не долго живут,

Потому что другим это страшно и дико:

Так в любой социальной системе, и тут

Нет различий, отличье совсем невелúко.

 

(Призадумался, снова по рюмке налил.

Время двигалось мерно в Париже к полудню.

Я не помню всего, что тогда говорил,

Как все дни пережил, приближая день Судный).

 

Только вот не приходят святые слова,

Что ветрам раздарил налетавшим и травам,

Может, ветер хранит, может, помнит трава,

Где поручена память полям и дубравам.

 

Что ты создал? Быть может, всего ничего,

В стылой засуши жизни песчаной пустыни,

Шевельнёт ковылинку порой ветерок,

Расшевелит словами застывшие стыни.

 

Но я прятал от мира стихи, как волчат,

Как волчица в норе их от пули не спрячет,

И доколе молчат – пусть они помолчат,

И не в силе они, и не время им, значит.

 

Вот такие дела, я скитался пять лет.

Я цеплялся за жизнь кровью всей, но беспечно.

И казалось порою – меня больше нет,

Но я верил, что жить буду коротко-вечно.

 

И откуда такая мне вера дана?

И доныне в бессмертие верую свято,

Оттого ли, что жизнь нам даётся одна,

Всё одно – впереди совокупна расплата.

 

За грехи? Упаси, Бог с тобой, ты не свят,

Фарисеем рядиться в святошии тоги.

Коли понял однажды – за всё виноват:

Не в ответе за несовершенство лишь боги.

 

Ты поэт, совершенству живой камертон,

Ты с крылом перебитым пичуга больная,

Ты гармонии сын, да загвоздка вот в том,

Мир об этом – людей – никогда не узнает.

 

Так зачем я пишу? Просто так, для себя…

Нет, вестимо, ниспослано это от Бога,

От Всевышней Природы, создавшей любя

И тебя, и людей, и песчинку – нас много.

 

Забытьём обрекаешь – вы скажете мне,

В алтаре на весах у бессмертной природы,

Упокоимся с миром мы все наравне,

И стихи не сгорят, и живительны воды,

 

И скупыми дарами на них прорастут –

В новых формах высокое новое бремя –

Пусть неявно, подспудно проявится тут

Наших мук и трудов бескорыстное семя.

 

Я покоен за то, не боюсь умирать –

Вижу там, вдалеке, как колышется нива:

То колосьев бессмертья великая рать

Поднимается в рост в небеса горделиво.

 

Не сиротство моё, но причастность всему,

Искупляя немотство чужое стихами,

Все богатства познавшим не страшно суму

Замахнуть за спину и пройти перед вами…»

 

– Так закончил рассказ этот странный поэт,

Догадаться могли и без сказа об этом:

Коль ужалила боль – непричастности нет

Под ярмом наречённым богами Поэтом.

 

И была наша встреча, как жизнь, коротка,

Мы условились встретиться, может, назавтра.

Жизнь бурлила как жизнь, как бурлила река,

На развалах парижских родного Монмартра.

 

А назавтра, однако, не встретились мы,

Опечален, подавлен своею виною…

Через дюжину лет, доведён до сумы,

Так в Париже я снова накрыт был волною.

 

Но, заслышав мою неумéршую речь,

Вновь окликнут развалы Монмартра Парижа,

Как хотелось тогда, получилось сберечь,

Но под коркой лимон, ныне миром я выжат.

 

Прокричал: « Я Ионов, известный поэт».

Я не знаю такого. «Не слышал? Ионов!»

А ты – слышал, у нас, в Беларуси, иль нет,

Есть художник один и поэт, Ларионов?

 

Не дождался ответа, ушёл навсегда…

Никогда я не буду отныне в Париже.

Жернова пусть размелют нас в пыль, господа,

Я такого исхода не жду, не предвижу.

 

Без ответа оставили годы, и пусть,

Мы ответим когда-то – стихами своими.

Пусть в глазах просветлевших затеплится грусть,

Помяните Поэта ушедшего Имя!

                                                                                                         

Июнь 2017 – 23 апреля 2018

Николай Серов

 

Прочитано 448 раз
Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии