Пятница, 19 10 2018
Войти Регистрация

Login to your account

Username *
Password *
Remember Me

Create an account

Fields marked with an asterisk (*) are required.
Name *
Username *
Password *
Verify password *
Email *
Verify email *
Captcha *

Ганад Чарказян. "Василь Быков. Свет беспощадный"

Вчера был у Ирины Михайловны, вдовы Василя Быкова. Та же знакомая квартира, та же дверь, которую сам устанавливал. Та же табуретка на кухне, которую когда­то принес. «Ваша!» — напомнила Ирина Михайловна. Тот же диван в гостиной, тот же журнальный столик, за которым мы сиживали с хозяином. Тот же кабинет, в котором, благодаря стараниям Ирины Михайловны, ничего не изменилось. Открытая книга на столе, недописанный лист, ручка — хозяин отлучился на минутку и сейчас вернется.

 

Василь Быков покинул своё рабочее место еще в 1997­м, вовлечённый в спорный конфликт оппозиции в противостояние власти. Потом время поставило все по местам — народ сделал свой собственный выбор, благо здравого смысла белорусу не занимать. Единственная республика, где прощание с прошлым обошлось без крови. В то время до зарезу нужна была хотя бы одна такая общезначимая и весомая фигура. Тогда и началась для Василя Быкова пора неприкаянных скитаний по Европе, чем­то похожее на бегство Толстого из Ясной Поляны. Вернулся Василь Владимирович только за месяц до своего окончательного ухода. И уже не к письменному столу в своем кабинете, а на больничную кровать в Боровлянах.

Сосредоточенность творчества и суетливость политики — вещи несовместные. Можно сказать, что начинающий и наивный политик отвлек умудренного творца. Это часто случается не только с писателями. Человеку, достигшему вершин в каком­нибудь виде деятельности, часто начинает казаться, что и в другом виде деятельности он тоже не профан. Ситуация с Быковым по­человечески вполне понятна. Долгое и внешне вполне успешное существование под опекой властной партии все же томило писателя. И Герой Труда, и лауреат Ленинской и Государственной премий, множества республиканских. Но одновременно с официальным признанием присутствовало и постоянное ощущение одергивающих и направляющих поводьев, пощелкивание кнута над головой. Шаг вправо, шаг влево — и выволочка на самом высоком уровне. А тут вдруг ощущение полной, ошеломляющей свободы. Новые горизонты, молодые и говорливые друзья, тоже опьянённые этой иллюзорной и лукавой свободой. И трезвые, настырные, хитроумные люди, подстегивающие это опьянение, ловко направляющие его в нужное для себя русло. Новые ориентиры и манящие соблазны.

Теперь только тихий и терпеливо ждущий кабинет. Он­то не верит в прощание, он всё надеется, что появится, наконец, его бодрый и подтянутый хозяин, включит все лампы и сядет за стол, чтобы в сиянии этого беспощадного света разглядеть что­то важное в нашей жизни, в ее прошлом и настоящем.

 

Когда вспоминаю первую встречу с Василем Владимировичем Быковым, то невольно встают перед глазами события и люди, так или иначе предварявшие, обещавшие эту встречу. Часто задумываюсь о том, что же выстраивает ряд незаметных случайностей, которые приводят нас к очевидной необходимости? Первой такой многообещающей случайностью в моей жизни оказалось неожиданно написанное стихотворение, которое к тому же вдруг оказалось опубликованным. Без этой публикации оно осталось бы просто стихотворением, какие в изобилии пишут все в определенном возрасте и о которых потом забывают. Но первая, пусть только школьная и домашняя слава, поддержанная первым гонораром, уже не забывается. Хотя, конечно, самая первая и главная случайность, ставшая необходимостью, была встреча моего отца с моей матерью.

Все мы знаем, что не всякая случайность ведет за собой необходимость, какие­то остаются без последствий — просто случайностями. И такие преобладают. Жизнь предлагает нам полный набор возможностей. Любую случайность мы можем превратить в необходимость. Но этого не происходит: в зависимости от своих установок мы бессознательно осуществляем отбор, накапливая незаметные эти случайности, пока они не обрушиваются и не увлекают нас за собой, как лавина.

Случайной была и моя встреча с замечательным человеком, народным поэтом Белоруссии Петрусем Бровкой, еще в первые годы моего пребывания на белорусской земле. Но уже с большей долей вероятности, на более узком пространстве, обозначенном моим непрекращающимся стремлением к литературной реализации. Думаю, что только благодаря этой встрече и состоялось мое вхождение в литературу. Но если бы эта случайность не была дополнена встречей с Валерием Липневичем, моим первым переводчиком, то вхождение отложилось бы на более поздние сроки, а может, и вообще не состоялось. Вообще, надо заметить без ложной скромности, что случайности почему­то очень ко мне расположены. Как будто они чувствуют моё ожидание и пристальное внимание, мою готовность превратить каждую замарашку в королеву. Поэтому, видимо, и сопровождают меня с завидным постоянством. А от другого, более поверхностного и самоуверенного взгляда они бледнеют и тушуются.

 

Случайная встреча с Петром Устиновичем Бровкой, а потом и дружба с этим выдающимся человеком, стала для меня определяющей на пути в литературу. А на этой дороге уже естественной и совсем не случайной оказалась и встреча с Рыгором Ивановичем Бородулиным, земляком Петра Устиновича, поэтом от Бога. Не встретиться было нельзя — он работал в издательстве. А вот разминуться было можно. Но тут мне опять повезло — не разминулся и по­настоящему подружился. Если образцом подлинного интернационализма и человеческой доброты остался для меня Петрусь Бровка, то Рыгор Бородулин стал эталоном честного литературного сотрудничества. Постоянно переводя мои книги на белорусский язык, Рыгор Иванович каждый раз совершал подвиг бескорыстия. Переводил он не ради гонораров — какие нынче гонорары! — а ради нашей сердечной дружбы, ради поддержки того, что он считал настоящей поэзией. В его переводах мои стихи и становились именно такой   поэзией, потому что он вкладывал в них душу и сердце. А без этого перевод даже самого гениального автора останется серым и невыразительным. И зачем тогда переводить — умножать серость? Я горд еще и тем, что очень немногим пишущим посчастливилось встретить такого переводчика. Вообще, с переводчиками, как заметил один критик, мне всегда везло.

А после встречи с Бородулиным и случайная встреча с Василем Владимировичем Быковым уже не кажется мне такой случайной. Тем более что он тоже с Витебщины, как и Петрусь Бровка и Рыгор Бородулин.

Впрочем, все по порядку.

Когда­то при Министерстве коммунального хозяйства существовал трест по комплектациям, и им руководил Эрнест Никитич Сидоров. Уникальная личность. Он был не только талантливым руководителем, что встречалось довольно часто, но еще и увлечённым читателем, следившим за литературными новинками. Часто на каком­нибудь деловом совещании он всегда к месту цитировал стихи любимых поэтов, и это никого не удивляло. Первое время удивлялся только я. Но тоже привык. Но вот к другому качеству моего старшего товарища и впоследствии друга я так и не приспособился. Он матерился так — по поводу и без повода,— что у меня начинали гореть уши. Несмотря на то, что я тоже работал на стройке не первый год и наслышался всякого. Правда, при мне он старался потом сдерживаться, но все­таки часто и прорывало — прости, не могу без мата! За творчеством Быкова Эрнест Никитич тоже следил. Читал все его романы — так он называл его повести.

Часто в приватных беседах с бутылкой коньяка он раскрывался совсем с неожиданной стороны. Этот матерщинник и любитель красивых женщин анализировал прочитанное лучше иного критика, сразу схватывая главное, что хотел поведать нам писатель. Притом, что все прочитанное, того же Быкова, он воспринимал очень эмоционально и долгое время после знакомства с очередной книгой находился в приподнятом и даже несколько возбужденном состоянии. Признаком такого состояния было отсутствие мата. Если в течении получаса он не заставлял меня краснеть, то я спрашивал, что же он такое прочитал. Сидоров смеялся, долго кашлял, закуривал и опять начинал материться, продолжая свой монолог.

— Ты понимаешь, Ганад, (бип­бип) ведь все это надо было пропустить через себя (бип­бип) и остаться при этом невредимым! (бип­бип) Это же какую силу духа надо иметь! (бип­бип) Снова и снова идти в атаку и побеждать! (бип­бип) Его творчество можно сравнивать с особой лабораторией, где человек проходит испытания на прочность. (бип­бип) Кажется, что вот­вот израсходует герой все свои резервы, сломается, рухнет без сил. (бип­бип) Но его герой снова выдерживает испытание. (бип­бип) И вместе с ним побеждает читатель. (бип­бип) Думаю, что романы Василя Быкова — это школа мужества. (бип­бип) Прости, дорогой, не могу я без этих слов!

Так говорил Эрнест Сидоров, работа которого вовсе не была связана с литературой. Так думали, хотя и не говорили, очень многие люди, так же, как и Сидоров, занятые обычными практическими делами. Они читали и тем самым продолжали процесс познания человека посредством литературы. А запускал этот процесс и Василь Быков — наш скромный и талантливый современник.                            

 

Однажды я появился в управлении Сидорова на новой машине, которую мне выделили для нечастых поездок по служебной надобности в Слоним, где находилась наша производственная база.

— Обмыть, срочно обмыть! — заулыбался Сидоров и тут же извлек из бара сбоку от стола початую бутылку армянского коньяка.— Если не обмоем, машина остановится на полпути!

Он налил по рюмке, я выпил, а Эрнест Никитич, не выпуская рюмку и как бы дирижируя ею, вдруг начал читать своим хриплым, прокуренным голосом какие­то стихи. Честно говоря, в тот момент мне было не до стихов. И я особо не прислушивался, думая, как бы поскорее закончить аудиенцию. Но тут некоторые слова показались мне знакомыми. Да не может быть! Эрнест Никитич Сидоров, начальник солидной республиканской организации, читает мои стихи наизусть. Он закончил, победно взглянул на меня, приветственно поднял рюмку, выпил и хриплым голосом произнес:

— Хорошо писал, сукин сын. Не русский, а как хорошо писал!

Да, я когда­то подарил ему свою первую книгу, думал, что прочитает на досуге, а то, что выучит что­то наизусть,— мне и в голову такое не могло прийти.

— Эрнест Никитич, вы тоже вроде бы не русский, но умный...

До сих пор в ушах звенит его искренний хохот, смешанный с катастрофическим кашлем. Эти доверительные дружеские отношения мы сохранили до того самого дня, когда его не стало.

Отсмеявшись, Сидоров произнёс уже очень серьезно:

— Надо срочно заехать к Батуре. Там что­то стряслось. Давай с утра туда.

И, как обычно, трехэтажный мат в адрес тех, кто плохо справляется со своей работой. А таких всегда хватало. Было понятно, что Сидоров знает, по какой причине вызывает Батура, но умалчивает об этом. Чтобы я не расслаблялся.

Борис Батура тогда работал первым заместителем министра жилищно­коммунального хозяйства страны. Позже стал губернатором Минской области. Министром жилищно­коммунального хозяйства был Михаил Мясникович, позже премьер­министр. Приемная у них с Борисом Батурой была общая.

Батура очень корректно объяснил суть дела:

— Надеюсь, вы знаете Василя Быкова? — спросил он.

— Знаю,— ответил я.

— Вот и хорошо. Случилась неразбериха, если так можно сказать... Запороли окна и двери для дачи Василя Владимировича. Заказ на изготовление столярки оформили из размеров проекта. И все, что изготовили, ничего не подходит... Он же деньги заплатил. Все сроки вышли, и такая лажа... Даже министр в курсе, и твой директор тоже. Надо как­то разрулить эту неприятную для всех ситуацию. Поезжай туда, сделай замеры сам, будь очень вежлив, винись во всех грехах и помни, что жалобы нам не нужны. Тем более от депутата Верховного Совета. Сам знаешь, как у нас быстро слетают головы.

Он не шутил. Когда дело доходило до министра — головы летели обязательно и уже больше нигде не возникали.

Примерно такой был разговор. Ждать человека с фабрики в Слониме, чтобы он произвел замеры, уже не было времени. Все были наэлектризованы. Ведь все­таки не какой­нибудь рядовой заказчик оказался обиженным, а знаменитость. Чуть что — и престиж министерства может пошатнуться, чем тут же могут воспользоваться недоброжелатели и просто­напросто свалить нашего министра. И то, что обратились именно ко мне, тоже не оказалось случайностью. Уже не раз я улаживал конфликтные ситуации. Приходилось иногда даже самому устранять недоделки наших горе­работников.

— Все сделаю как надо. Головы будут в целости и сохранности. Но и вы, в свою очередь, пришпорьте на фабрике — чтобы не затягивали сроки изготовления.

— Все, что от нас требуется, сделаем, а твоедело — как можно быстрее доставить эти замеры своему директору. И прежде всего успокоить Быкова.

Вечером я с волнением набирал телефон Василя Владимировича. Хорошо, что он оказался занят. Я немного успокоился и набрал еще раз, потом еще раз. На пятый раз получилось.

Я представился. Василь Владимирович раздражённо ответил, что, видимо, зря связался с этой шарашкиной конторой. Надо было где­то в другом месте заказывать.

Потом он мне признался, что параметры окон и дверей выписал из проекта сам. Что, конечно, с его стороны было большой наивностью человека, не знакомого с практикой нашего строительства. При качестве исполнения работ, которое существует у нас, надо было размеры снять не с проекта, а с готовых проемов. Недоволен был Василь Быков и сроками изготовления, хотя для него они были значительно сокращены. Но главное, что домик уже был под крышей и оставалась только столярка. Я извинялся, обещал, что все будет сделано как можно быстрее и качественно — руководство в курсе и будет держать на контроле. Василь Владимирович немного помягчел, но все еще сомневался в скором и успешном завершении стройки, которая отвлекала его от работы над новой повестью. Надо было как­то убрать эти сомнения. Лучше всего заменить их новыми надеждами, в свете которых они потеряются. Внимательно осмотрев скромный домик, я обнаружил еще небольшие недоделки, записал их под одобрительным взглядом хозяина и подумал, что дубовые рамы не только бы украсили дачу, но и были бы небольшим презентом от нашей шарашкиной конторы. Устранить недоразумение любым способом — таково было устное распоряжение Батуры. И я предложил эту идею Быкову. Сразу заметил оживление и недоверие одновременно. Да, подтвердил я, и окна, и двери, вся столярка — из настоящего дуба. На сроках это не скажется. В течение месяца — так же, как и обычный заказ. Это посложнее, но я знаю возможности Слонимской фабрики и уверен, что они справятся. Почувствовал, что моя уверенность передалась и хозяину.

— Ну, если так, согласен еще немного подождать. Из дуба — это хорошо. А стол из деревянного массива тоже можно заказать?

— Без проблем. Давайте сразу запишем и размеры. Мы прошли в комнату, где должен был стоять стол, и я быстро записал все нужные цифры.

Прощаясь, Василь Владимирович крепко пожал мне руку и улыбнулся. Очевидно, что жалоб писать он пока не собирался.

На следующий день в Слониме я вручил своему директору — Остапу Степановичу Вырвичу — заказ Быкова и сказал, что исправить ошибку — обычное дело, а вот сделать добро известному человеку, думаю, это уже гораздо лучше. При тогдашних мощностях фабрики сумма замены сосны на дуб оказалась копеечной. Заказ был выполнен даже раньше, чем обещали. Как говорится, могут, если захотят. За две недели все изготовили,— стол тоже,— доставили и установили. К общему взаимному удовольствию.

Потом Василь Владимирович признавался, что ничего хорошего от моего предложения он не ждал, только сожалел, что сроки строительства могут еще больше растянуться. По окончании работ Василь Владимирович все же написал Михаилу Мясниковичу. Но не жалобу, а благодарственное письмо. Я передал его Батуре, и инцидент был исчерпан. Батура обещал, что напишет письмо моему директору, чтобы меня премировали. Но, видимо, забыл об этом и не написал. А моей большой премией стало само знакомство с Василем Быковым, которое переросло в искреннюю дружбу. Память о ней до сих пор согревает душу.

После завершения моей миссии Эрнест Никитич Сидоров пригласил к себе, выдал увеличенную порцию мата и признался, что не надеялся на такое быстрое и благополучное разрешение этой истории — обошлось даже без выговоров.

— Честно говоря, мне самому хотелось пойти с тобой к Быкову. Но не смог. Я всегда мечтал познакомиться с ним. Но в этой ситуации вынужден был бы выступать не в роли благодарного читателя, а нерадивого чиновника. Я не захотел остаться таким в его памяти. Тебе было легче,— сказал Сидоров,— да, он человек нашей эпохи, его надо беречь.

Тогда я не признался, что тоже очень волновался перед встречей с нашим самым знаменитым писателем. Просто в то время повезло Чарказяну, а не Сидорову.

Потом Эрнест Никитич разлил коньяк по рюмкам и начал читать мне из моей книжки стихи, периодически матерясь и надрывно кашляя.

 

Однажды Василь Владимирович пригласил меня на дачу, как он выразился, для консультации. Только что внутренние стены дачи были обшиты вагонкой, и надо было решить, чем же покрыть вагонку. Я имел дело с мебельной промышленностью и знал, что лучше всего покрывать бесцветным мебельным лаком. Тогда древесина сохраняет и цвет, и структуру. Василь Владимирович выслушал меня и сказал, что доверяет моему мнению. Но один авторитетный человек настоятельно советовал ему покрыть вагонку олифой, не хотелось бы его обижать. Я тогда, к сожалению, не смог убедить Василя Владимировича в обратном. Авторитет авторитетного человека оказался сильнее моего практического знания. Честно говоря, я немного обиделся. Потом Василий Владимирович часто сожалел, что не согласился со мной.

Тогда же он пожаловался, что в кирпичном доме ему даже летом холодновато. Да и вообще как­то неуютно, с большим трудом входит в работу и часто вспоминает, как мерзли в окопах. Там он и заработал всякие болячки. Да, в нашем климате лучше всего деревянный дом. Какое­то время я думал, чем можно помочь Василю Владимировичу. Оптимальным решением представилась теплая комната над гаражом. Я позвонил ему и, немного волнуясь, предложил этот вариант.

Идея Василю Владимировичу понравилась. Но опять же — сколько времени уйдет на добычу материалов, на хождение по инстанциям, собирание подписей малого и большого начальства — нет, на это его не хватит.

— Вроде и какие­то деньги есть, а что толку? Нет, оставим эту мечту. А было бы, конечно, неплохо.

Получив принципиальное согласие Василя Быкова и желая максимально облегчить ему жизнь, я начал в тайне от него понемногу собирать материалы на участке, где работал. Через какое­то время я снова позвонил Василю Владимировичу и сказал, что завтра на дачу прибудет машина с секретным грузом. От него требуется автограф и деньги — я назвал сумму.

Приятно было видеть несколько ошеломленного хозяина. Он долго любовался сложенными у стены гаража брусками, вагонкой, оконными блоками... Осторожно поинтересовался:

— А нас не посадят?

— Запросто. Если захотят.

Потом все уже было проще. Я попросил своего друга Александра Гламбоцкого помочь мне. Саша очень уважал Василя Владимировича, читал его повести и после некоторого колебания — собирался с женой в Крым — согласился. Нам понадобилось всего десять дней отпуска, чтобы над гаражом возникла аккуратная надстройка. В Крым Саша тоже успел.

Василь Владимирович, по моим записям, приезжал на свою стройку пять раз. Он тоже любил мастерить, что­то делать своими руками. Ведь комната строилась для него, и ему не хотелось чувствовать себя посторонним наблюдателем, этаким заказчиком­барином. Он то и дело порывался что­то делать, хватался помочь поднести, подать. В принципе, у него были вполне профессиональные навыки, умел держать топор в руках и гвоздь забивал с одного раза, ловко управлялся с пилой и рубанком. Но вот времени у него на это не хватало — ждала своя работа.

— Я бы вам, конечно, показал, как надо строить. Да вот опять спешу! — улыбался Василь Владимирович и доставал очередную бутылку коньяка.— Да и, честно говоря, каждый должен делать то, что у него получается лучше всего. Быть специалистом во всех областях невозможно. Хотя, говорят, Лев Николаевич тачал отменные сапоги. Но он­то граф, а мы простые мужики, нам бы за что­нибудь одно ухватиться и до ума довести. Но шашлык я вам обещаю. Увидите, каких высот я достиг в этом непростом деле.

И он снова уезжал на своей «Волге», такой же, как и у Гламбоцкого, Газ­24, которому посчастливилось выиграть ее в лотерею. Василь Владимирович удивлялся, что Саша гоняет на своей машине за гвоздями, рубероидом, штапиками. Мол, один звонок, и я сам бы все это привез — должен же я как­то участвовать в стройке века.

Когда принимал работу, расчувствовался: не думал, что в вашей шарашкиной конторе могут что­то построить быстро и качественно.

По окончании строительства у нас собралось пять бутылок коньяка — Саша Гламбоцкий был за рулем, Быков тоже, а пить в одиночку я как­то не привык. Бутылки мы оставили в кабинете хозяина — в тумбочке. Чем очень удивили Быкова: контора вроде шарашкина, но какая­то непонятная. Его удивление достигло предела, когда мы отказались от денег за работу. Получалось, что это вообще какая­то неопознанная контора. Не пьют — бывает, но чтобы работать без денег?! Они что — уже в коммунизме? Так и мне, как Толстому, надо отказаться о гонораров?

В течение двух месяцев Василь Владимирович, подключив тяжелую артиллерию в лице Рыгора Бородулина, пытался поколебать наше решение. Но и Бородулин нас не уговорил. Мы работали с таким воодушевлением, что брать за это удовольствие еще и деньги казалось кощунством. Зато на шашлык к Василю Владимировичу мы явились. И он доказал, что с шашлыком управляется так же хорошо, как и со своими повестями. Тогда и коньяк пригодился.

До сих пор на даче стоит мебель из деревянного массива, которую сделали ему на заказ на той же фабрике, где я работал. А тяжелое деревянное кресло мы в шутку называли троном самодержца Быкова. Существует и наша надстройка­комната над гаражом, которую сотворили мы с со своим другом. Это самая теплая комната на даче, там Василь Владимирович любил отдыхать и, как рассказывает Ирина Михайловна, называл ее комнатой Ганада.

Так вот удалось мне все­таки кое­что сделать для этого выдающегося человека. И я горжусь этим до сих пор. Вскоре после нашей строительной эпопеи Василь Владимирович подарил мне металлическую рулетку — привез из Германии. И сопроводил подарок такими словами:

— Пусть все измеряется с немецкой точностью и без ошибок!

Но если бы все так измерялось, то я бы никогда и не познакомился с Василём Быковым. В этом смысле я ему и ответил. Так что и ошибки тоже играют свою судьбоносную роль.

В следующий раз он подарил мне трехмерную немецкую флягу и добавил, что пусть она станет напоминанием о тех днях, когда мы могли наполнить все три отсека и по очереди осушить их. Иногда я беру флягу в руки и возвращаю эти такие близкие и так быстро пролетевшие времена.

 

В издательстве «Мастацкая лiтаратура» готовилась моя книга стихотворений «Обожженные жаворонки». Переводили ее на русский язык В. Тарас, Ф. Ефимов, В. Липневич, Б. Кривелевич, Г. Артханов. Что­то вроде моего первого избранного, дополненное и новыми стихами. Как­то вечером звонит Бородулин и говорит, что книга уже пошла в набор, а у Василя — он так называл Быкова по праву старой дружбы — есть для тебя сюрприз. Когда я начал расспрашивать, что да как, он рассмеялся: мол, какой же это будет сюрприз, если заранее узнаешь об этом.

Этот сюрприз от Быкова тихо мучал меня еще месяца четыре — до самого выхода книги. С волнением беру в руки первую свою книжечку в твердом переплете, раскрываю и сразу натыкаюсь на сюрприз — предисловие Василя Быкова. Какие варианты я ни перебирал, а о самом простом и естественном ни разу не подумал. Честно говоря, я даже прослезился. И в мечтах у меня не было, что к моей скромной серенькой книжке напишет предисловие наш знаменитый прозаик. А когда я подарил ему эту книжку, он заметил, что хорошие переводы и у Валика Тараса, и у Феди Ефимова, и у молодых ребят, но больше всего ему понравились переводы Валерия Липневича. У него удачнее и натуральнее получаются, даже не чувствуется, что это переводы, да и как­то они похожи на тебя самого.

Я признался, что мне тоже нравятся переводы Валерия Липневича.

— Валера мой ровесник и пишет красиво. Он перевел целиком мою первую книгу. Правда, сейчас перебрался в Москву, но родину не забывает. У него дедовский дом под Минском. Думаю, опять начать сотрудничать с ним.

— Хороший переводчик — это соавтор на языке оригинала. Мне с этим не очень повезло. Вот и вынужден переводить себя сам. Можно сказать, что работаю в соавторстве с самим собой.

Об отзыве Быкова упоминаю впервые. Может, надо было и раньше сообщить об этом Валерию Липневичу. Но все как­то не было повода, да и общаемся мы с ним в основном по интернету. Хотя ничего нового в этом отзыве ни для меня, ни для него нет, это всегда подразумевалось, еще с самых первых его переводов. И ничего этот отзыв не мог изменить: Валера как переводил меня, так и переводит до сих пор мои скромные работы.

Хотя, возможно, ему было бы приятно услышать отзыв Василя Быкова. Ну вот он и узнал о нем — лучше поздно, чем никогда.

 

Однажды Василь Владимирович, Алесь Адамович и я побывали в гостях у народного художника Беларуси Георгия Поплавского. В его мастерской. И я впервые увидел, как Василь Быков ведет себя в неформальной обстановке. Это был образец культуры поведения и подлинной, не показной скромности. Ни одного намека на свой талант, известность, официальные заслуги. Он оставался эталоном подлинного творца во всём. Помню, меня когда­то поразило его высказывание в одном телеинтервью: «Я не интеллигент, я писатель!» Но если кто из белорусских писателей и был интеллигентом — даже внешне,— то это, конечно, прежде всего Василь Быков.

Тогда в гостях у Поплавского я, смущаясь и волнуясь, по просьбе Василя Владимировича прочел одно стихотворение. Он, положив руку мне на плечо, сказал:

— Волнение — это признак внутреннего переживания, мобилизации сил организма. Я тоже до сих пор всегда волнуюсь на публике. Не расстраивайся, это нормально.

Видимо, этой мобилизацией и можно было объяснить мое постоянное и не всегда скрываемое волнение при общении с ним. Заплетался язык, с первого раза никогда не мог внятно выговорить его имя и отчество. Могло показаться, что я просто пьян. Волна радости от общения с ним заливала краской лицо — настоящий варёный рак. Но все же до сих пор считаю, что если встреча с человеком не вызывает внутренней бури, то, возможно, она и не очень нужна. И забудется сразу, как человек исчезнет из поля зрения.

А встречи с Василём Владимировичем, хотя и случались они не так часто, как хотелось бы, все у меня в памяти. А о его подлинной интеллигентности говорит и тот факт, что со мной он всегда разговаривал по­русски. Василь Владимирович понимал, что я владею белорусским языком не в той степени, чтобы все понимать, а уж тем более и разговаривать. По­белорусски он разговаривал преимущественно в своём привычном писательском окружении, а вне его, с людьми другого круга — тоже по­русски. В сочетании «белорусский писатель» он делал ударение не на белорусскости, а на писателе. Просто потому что он был им и не сомневался в этом. Ударение на белорусскости большей части делают именно те, кто чувствует свое неполное соответствие своей заявленной и даже подтвержденной писательским билетом профессии.

Помню в год, когда все дачные хлопоты были завершены и его домик выдержал испытания зимой, Василь Владимирович пригласил меня и Рыгора Бородулина на шашлыки. Мы остановились у начала Раковского шоссе, чтобы купить минералку для Рыгора Ивановича. Я выскочил из машины и стал в очередь. Тогда везде были очереди. Подошел и Василь Владимирович. Он стал рядом и в свойственной ему манере предупредил, что платить будет он,— мол, я богаче тебя. Я сказал, что Василь Владимирович ошибается — я богаче. Он недоуменно спросил:

— Как это?

— На Востоке говорят, Василь Владимирович, что богатство моего друга — это мое богатство. И в результате мое богатство плюс ваше будет больше вашего.

— Логика железная! — заулыбался он.— Пойду Рыгору расскажу.

Потом эту историю с покупкой минералки Василь Владимирович рассказывал часто, даже на моем юбилее.

Мне всегда было интересно наблюдать, как живо общаются Василь Быков и Рыгор Бородулин. Они всегда называли друг друга только по имени. Думаю, что эти два таланта дополняли друг друга и всегда радовались друг другу. Такой дружбе можно было только завидовать — белой завистью.

 

Думаю, что единственное место, где работалось ему особенно хорошо,— это его основной рабочий кабинет, в котором и до сих сохраняется особая аура его творчества. Он любил тепло и свет, как всякий, кому довелось мерзнуть в окопах темными зимними ночами. Первое, что меня поразило в его кабинете,— почти солнечное сияние. Люстра, бра, настольные лампы — и в каждой стоваттные лампочки. Невольно вспоминались слова Гёте перед уходом: «Mehr Licht (больше света)!» В сущности, это могло быть девизом и самого Быкова. Во все, о чем он писал, привносил Василь Быков этот свет. Открывая нашему взгляду новое и ранее не замеченное в сумерках обыденности. Некоторым не хотелось видеть и знать то, что писатель высвечивал в мире и в человеке. Но так было испокон веков: всегда несущие свет подвергались гонениям. Во мраке людишкам легче обделывать свои темные дела. Но, вспоминая того же Гёте, правда, даже и не очень приятная, горькая, все же в итоге полезнее приятной лжи. Поэтому Василь Владимирович очень часто становился неудобным для нашего начальства. Доброжелатели ценили эти качества, а недоброжелатели бесились, что Быков слишком независим и правдив. Было время, когда — думаю, не без подсказки и участия писателей, коллег — в прессе появлялись разные небылицы и злобная, завистливая критика. Как­то по поводу одной из таких публикаций у нас с Василём Быковым случился разговор. Я по своей наивности успокаивал его:

— Василь Владимирович, эти публикации как комариные укусы, не обращайте на них внимания.

Он сделал долгую паузу, словно подбирая слова для ответа, и, немного волнуясь, сказал:

— Понимаешь, оно, может, и так. Но если бы ты знал, как мне больно от этих, как ты говоришь, комариных укусов...

Но догадаться, как ему больно, было трудно. Внешне выглядел вполне невозмутимо, как и положено всякому, кто ступил на литературную стезю. О том, как он переживал незаслуженную критику, я узнал гораздо позже. Он все нес в себе. Так же, как и его герои,— опираясь на внутренние резервы психики, крестьянское терпение и ясное понимание ситуации.

В книге «Колокола Хатыни», изданной в Москве в 1987 году, Василь Владимирович пишет:

«Разумеется, было нелегко. Град безапелляционных критических приговоров не оставлял сомнения в полнейшем крахе, чувство стыда и уязвленного самолюбия вызывало желание уйти в себя, замкнуться, обособиться от людей — пережить неудачу терпеливо и молча. Обстоятельства толкали к пересмотру своих собственных творческих возможностей, подмывало усомниться в самом жизненном опыте, который сослужил столь предательскую службу автору. И без того незавидное положение усугублялось еще и тем обстоятельством, что добрая половина критических залпов приходилась по журналу, с известным риском опубликовавшему незадачливое произведение и выдавшему известный аванс доверия тому, кто теперь так подвел всех. Это последнее угнетало больше всего… И вот в такие минуты горестных уныний, как раз в канун майских праздников, пришел из Москвы небольшой конверт с редакционным грифом снаружи и поздравительной открыткой внутри — обычное редакционное послание автору перед праздником, несколько напечатанных на машинке строчек с выражением привета, ниже которых характерным угловатым почерком было дописано: «Все минется, а правда останется. А. Твардовский».

Для Василя Быкова этого оказалось достаточно, чтобы не сломаться, не сгинуть в мутном потоке ненависти, лжи, зависти, несправедливости. С присущим ему достоинством выдержал Василь Быков и это испытание. Хотя сегодня тех, кто несет свет, уже не сжигают на кострах, не предают анафеме и не гноят в лагерях, все же путь честного художника никогда не бывает усеян розами.

 

В журнале «Симург Арт» (2001, №2) был опубликован рассказ­притча Василя Быкова «Камень». На русский язык перевела его Марина Наталич. В то время я возглавлял этот по сути строительно­архитектурный журнал и считал для себя честью публикацию этого рассказа. По моей просьбе текст был проиллюстрирован художником Камилом Камалом. Потом Рыгор Барадулин рассказывал, что эта публикация очень понравилась Василю Владимировичу. Об этом из своего заграничного далека он сообщил Рыгору Ивановичу. Я был очень рад, что сумел доставить ему какие­то положительные эмоции, так необходимые ему в тягостном отрыве от родины. В своих письмах к Рыгору Бородулину Василь Владимирович тоже не забывал меня — постоянно передавал приветы. Чувствовалось, что ему не хватает привычного круга общения. Да и всем его друзьям очень не хватало его самого.

 

Прежде чем написать эти строки, мне пришлось перелистать свои дневниковые записи, которые, к счастью, я веду уже давно. Там о наших отношениях более подробно. Но немного поразмыслив, я решил все же не трогать их. Они слишком интимные, не для широкого круга читателей. Пусть они останутся только моими — как живая память о человеке, которого я уважаю и ценю. В моем сердце он и теперь живой.

 

Я заново перечитал тринадцать повестей Василя Быкова, чтобы вместе с героями писателя еще раз пройти путь его жизни. Как и всякому настоящему творцу, прибавляющему что­то существенное к нашему знанию о мире, ему никогда не было легко. Вместе со своим творчеством он навсегда останется в истории родного народа, а значит, и человечества вообще, как борец за дело справедливости и чести. А человек и человечество бессмертны, пока справедливость и честь что­то значат для них.

Прочитано 660 раз
Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии