Пятница, 19 10 2018
Войти Регистрация

Login to your account

Username *
Password *
Remember Me

Create an account

Fields marked with an asterisk (*) are required.
Name *
Username *
Password *
Verify password *
Email *
Verify email *
Captcha *

Ирина Шатырёнок. Из книги «Старый двор». Рассказы

Мой старый двор детства… Он остался моим. И продолжает жить во мне, как радостное и чистое воспоминание о яслях моего младенчества.

Новорожденных телят с нежным взглядом томных глаз тоже помещают в ясли, специально отведенное место, где они должны подрасти, окрепнуть, и перейти с мамкиного молока на другую кормежку. Здесь их не обидят, не затопчут чужие.

Старый двор моего детства был подобен тем мифическим яслям, в которых мы проводили время до подросткового возраста, в преддверии долгой жизни.

Весь мир двора как будто вмещался на ладошке, открытый, ясный. знакомый… На круглых пышных клумбах хороводили высокие темно-багряные георгины в обнимку с пунцовыми розами. По краю цветника прижимались незабудки с бледными голубыми цветочками, ярко-желтые ромашки. Здесь же росли старые кусты лилово-розовой влажной сирени, давно выгнутые под нашей тяжестью в причудливые кресла.

Во дворе мы учились выстраивать отношения. Дрались, ругались, мирились. Сходились по группам, и расходились. Снова сходились, находя новые сообщества по интересам. Мальчики с девочками. Старшие с младшими.

Двор вмещал в себя  огромное  пространство и послешкольное время, которое начиналось сразу после уроков.

У современных детей есть много всего, чего мы, послевоенные дети, были лишены. Но у нынешнего поколения, мне кажется, нет дворов их детства, где должны закладываться основы будущей жизни.

В школе отъявленный хулиган и задира, последний двоечник – во дворе всеми уважался, считался за лидера. С него брали пример младшие. И наоборот, первый отличник, общественник прекрасно чувствовал себя и утверждался в среде своих сверстников, если хорошо плавал, бегал, перепрыгивал через заборы, спасался бегством из чужого сада. И здесь его умение быстро решать задачки по алгебре или физике в расчет не бралось. Во дворе доказывались иные ценности. Не за партами и учебниками закалялись характеры, а в дворовых баталиях и драках. Всякое бывало. Случалось не только хорошее, но и плохое. Но редкие личности становились отъявленными негодяями, и сбивались на путаные блатные дорожки, кончая жизнь в колониях и тюрьмах.

Мне кажется, что утеряно одно очень важное, и незаменимое звено большой цепочки. И этот сбой не проходит бесследно.

Отчуждение душ, замкнутость и обособленность от мира не делают нас счастливыми, смелыми, защищенными.

Мы вырастали и не боялись столкнуться с трудностями большого мира. Чувствовалась закалка и привитая во дворе вакцина приспосабливаемости. Мы знали каждый камешек, чердак и крышу нашего двора. И крепко усвоили неписанные правила нашего двора, как вести и чем ответить, если тебя обидят. Дай сдачу несправедливому обидчику, даже если он тебя сильнее, тебя поддержат близкие друзья и товарищи. Весь предыдущий опыт детства готовил нас к дальнейшему познанию и овладению открывающимся нам миру.

Одиночество и отчаяние человека в современном мире пугает. Происходит размыкание прошлого с будущим. И тогда нервный, закомплексованный человек ищет укрытие в Интернете, в компьютерных забавах, в ложных фильмах и передачах, наконец, в вине, спасаясь от непонимания и одичалости. И здесь его ждет ловушка. Скрытая, коварная и логичная. Оказывается, нечем ответить, нечего дать. Сосуд не должен быть пустым.

 

Автомобили

 

По меркам нашего двора людьми зажиточными, если не сказать богачами, считались семьи, у которых была отдельная квартира, – раз. Буфет с посудой, – два. И, конечно, телевизор, – три.

Но к фантастически богатым людям относились те, кто владел запредельной мечтой, неисполнимой и недосягаемой – автомобилем.

Легковая машина была из области нереальных миров. Несбыточное желание. Сказочный сон. Поднебесные сладкие грёзы… Если перевести по курсу на сегодняшние ценности, то это по меньшей мере самолет или небольшая яхта.

Владельцами авто были считанные единицы, и по пустынным дорогам того времени в основном ездили машины общественного транспорта – автобусы, грузовики, почта, скорая, пожарная и всякие технические средства.

К счастливым обладателям авто в нашем дворе к началу шестидесятых годов относились только две семьи – Баландины и Мартыновские.

В глубине гаража Баландина томилась голубая «Волга-21». Подполковник Баландин к тому времени уже вышел в запас, не работал, и все свое свободное время проводил в гараже, престижную, очень дорогую легковую машину берег, и почти никуда на ней не выезжал. Голубая «Волга», несбыточная мечта миллионов советских граждан сияла всеми никелированными и хромированными деталями, зеркальцами, дисками на колесах, чистыми стеклами, раздражая нервы соседей, являла собой подтверждение особенного статуса ее владельца.

Баландин целыми днями что-то проделывал с машиной: мыл до зеркального блеска стекла, драил колеса, подметал в салоне, разбирал сидения, сушил чехлы, поднимал капот и багажник, проветривал, потом все повторялось в обратном порядке. Вечный и счастливый раб.

Проведя, таким образом, инвентаризацию имущества, владелец осторожно выезжал из гаража во двор, делал несколько плавных кругов, при этом сильно сигналил, издалека предупреждая за столиком мужиков-доминошников. Но те только нервничали от вида чужого добра, зло забивая «козла». В руках они держали всего лишь черные костяшки домино, и не рулили как Баландин. Но столкновение интересов безлошадных и владельца единственной машины в любую минуту могло высечь в безмятежном воздухе искру раздора.

 Голубая мечта тихо, почти бесшумно проезжала мимо столика. Здесь Баландин начинал сильно газовать. Мотор ревел во всю мощь всех своих девяноста лошадиных сил, глушитель выпускал в сторону умолкнувших доминошников вонючую струйку темного дыма, и машина, проделав очередной круг почета, въезжала в темный гараж.

К вечеру, устав крепко припечатывать к столу звонкие костяшки, заядлые доминошники переходили к мужским разговорам, промывали косточки прижимистого куркуля Баландина, кляня по чем зря владельца и его авто.

– Опять потащил кусок железяки в гараж, – гудел грубым баском седой машинист Мухин.

– Какую железяку? – с любопытством переспросил его вечно навеселе малорослый Шалапов. И тут же согласился. – Он может… И чужую вещь засобачить. Всё тащит, что плохо лежит.

– Точно говоришь, – присоединился старший Романюк, помощник машиниста, человек бесхитростный, с открытым, простоватым лицом. – За ним нужен глаз, я тебе скажу.

– Вот, давеча, забежал я в хату, а кусок трубы для унитаза, сам понимаешь по работе, чтоб не тащить за собой, у подъезда оставил… На пять минут. Бегу назад, а Баланда уже казенную трубу к себе в гараж волокець, – взволнованно доложил Шалапов, суетливо заглядывая всем в глаза.

– Да…у него там не гараж, а пещера Али-Бабы…, оптовый склад, – задумчиво констатировал машинист Попков. – Слышал, он в Германии в интендантских войсках закончил служить.

– Во-во, а я что тебе говорю, – подхватил  Николай Романюк. – Куркуль. И вор. Добра привез, барахла – на две жизни хватит… С машины своей пылинки сдувает.

– Пад-ла, – почти повизгивая, шипел Шалапов.

 – А у тебя, Шалапай и велосипеда нет, – подколол пьяненького Шалапова рассудительный Попков.

– Зачем ему велосипед, он и без велосипеда, на своих двоих в угол не вписывается,– пробасил Мухин. – Всё. Рыба. Перекур.

Эти забористые разговоры с крепким словцом начинались и заканчивались почти всегда одним и тем же: здоровым пролетарским осуждением местного Ротшильда и его страсти к презренному барахлу, полным неприятием железнодорожными машинистами – рабочей аристократией – личного авто зажимистого соседа.

Старый Баландин… Он казался тогда совершенно старым человеком. Грузный, седой, лицо хмурое, неулыбчивое. В их квартире на втором этаже дочь Галка бойко барабанила на черном полированном пианино. Тишину двора нарушал громкий обвал громыхающих, немузыкальных звуков.

– Опять за свое…, играет, – с осуждением кривлялась одноногая Маруська, сидя на своем бессменном посту – лавочке, в окружении верных старух-подруг. – Нет, чтоб для души, приятное… Так все нервы падымить.

Галка почти ни с кем не дружила, в отличие от нас, была занята по самое горло. Ей мама расписала весь день по минутам. Нечего по-пустому время транжирить, играть во дворе в классики или языком чесать. День должен быть наполнен полезным трудом и только трудом. Музыкальная школа, английская школа, кружок танцев, уроки, игра на инструменте. Галку даже в магазин за сметаной не посылали.

Строгой маме после пяти лет жизни в Западной группе войск в Германии очень понравилась немецкая пунктуальность, правильный распорядок во всем и разумная, по минутам просчитанная далеко наперед жизнь, от детства до института. Вот такую уложенную по полочкам жизнь она придумала своим детям, не спрашивая, нравится или не нравится тихой Галке и рослому Венику такой суровый режим.

Личико у Галки бледненькое, остренькое как у молоденькой козочки, все усыпано мелкими коричневыми веснушками. Она со школы нешла, а летела стремительным быстрым шагом, не по-детски озабоченная, выкраивая из своего плотного графика для общения со сверстницами несколько свободных минут. Сбросит с худеньких плечиков на землю тяжелый портфель, сделает несколько торопливых прыжков по клеткам в классики. Девочки ей сразу очередь уступали. Постоит немного под подъездом, а сама все время нервничает, поглядывает на свое окно на втором этаже. Строгая мама караулит. Уже знает, дочь к дому подходит,  зовет из окна на весь двор:

– Га-ля, домой!

В темном подъезде мелькнет рассыпанной метелкой тугой Галкин хвост, только ее и видали. Большая труженица и зубрилка.

А вот брат ее старший Венька или Веник сам к нашим пацанам лез в дружбу. Большого, рыхлого верзилу ребята не принимали в свою сбитую, проверенную в тайных делах компанию. Мы слышали, как они его безжалостно  шпыняли со всех сторон:

– Веник! Подай то! Пошел Веник туда, пошел сюда.

Долгое время думала, что это у него такое обидное прозвище – Веник. Через много лет узнала, что у Веника благородное редкое имя Вениамин. Мы встретились с ним после детства уже на заводе, где я пересиживала перед стартом в университет время в лаборатории, а он пришел работать молодым инженером после окончания политехнического института.

Веник меня сразу узнал, но не стал здороваться. Мастер цеха уважительно обращался к нему по отчеству – Вениамин Михайлович. Я была младше его лет на пять и одна здесь помнила его обидное детское прозвище из прошлого  – Веник.

Статус старшего Баландина – прижимистого сквалыги рабочий люд двора не уважал. Машинисты паровозов Иван Мухин, два Николая – Романюк и Миронов, Григорий Устинов, дядя Саша Киреев были с отставным офицером одного возраста. Но те вкалывали каждый день, водили тяжелые паровозы в дальние и пригородные рейсы, возвращались вечерами усталыми, измотанными. Работа машинистов считалась трудной и ответственной, а сосед по их понятиям, не больной, не инвалид, а балду гоняет, и при этом еще получает хорошую пенсию. И чужие железяки или другие не присмотренные вещи из-за жадности мелкого характера мог запросто стащить в свой гараж.

Вторым владельцем авто, послевоенной «Победы» светло-кофейного цвета, был лучший друг папы дядя Лёня Мартыновский. Но это отдельный случай. Дядя Лёня, как и его поджарый отец с загорелым, лысым черепом, продолжил потомственное дело машинистов.

 В их дворе за кочегаркой стоял выстроенный из просмоленных железнодорожных шпал гараж-дворец. Кругом теснились сарайчики с курами, свиньями, кроликами, а Мартыновские владели огромным, нестандартных размеров гаражом, убежище от сварливых, надоедливых жен.

Дядя Лёня, конечно, был тихим подкаблучником у грозной тети Тони, но это была скорее тонкая игра, дальновидное подыгрывание жене и выстраивание собственной несгибаемой тактики.

Квартира Мартыновских – две комнаты и маленькая кухня, в ней жило три поколения. В большой и узкой зале обитали родители дяди Лёни, а в маленькой и солнечной – тетя Тоня и дядя Лёня. Ленка спала в комнате бабушки. Позже появился белобрысый увалень Олежка, которого тетя Тоня держала при себе, чрезмерно балуя изнеженного мальчика.

Тетя Тоня давно присвоила себе права полновластной хозяйки в доме, подчинив под свое командование пожилую свекровь, свекра, мужа и детей. Немощная свекровь к тому времени много болела, над ее изголовьем, как напоминание о ее былой красоте, висела картина из прошлой жизни: молодая женщина с холеным красивым лицом, из-под шляпки с вуалью выглядывал локон каштановых волос.

Стёртой внешностью Ленка, Олежик пошли в породу Мартыновских, в отца. Белобрысые, белокожие, рыхлого тела, склонные к полноте, а характером, чуть с ленцой, мечтательной томностью – в тетю Тоню.

Рано облысевшую голову дяди Лёни покрывал легкий светлый пух, но характер имел замечательный – обходительный, внимательный и ласковый. Говорил тихим голосом и снисходительно улыбался. Так, на всякий случай, чтобы строгая тетя Тоня не догадалась о его тайных планах. А его голой, как колено, головы никто и не замечал.

Природа изначально потрудилась над заготовкой для будущего красивого лица тети Тони, в хорошем расположении духа мама Ленки ласково одаривала всех теплой улыбкой, ее медово-карие глаза вспыхивали, словно позолоченные тонкой сусальной пленкой. Но жизнь подгадала и поставила молодую тетю Тоню начальницей ледопункта. Как раскатисто громко звучала ее должность – начальник ледопункта. Грозно и уважительно. Как горный снежный обвал.

Ледяная должность окончательно изменила ее характер в худшую сторону, испортив нежное лицо колючим взглядом. От нее всегда веяло прохладой и легкой надменностью.

Начальницей она считала себя не только на работе, но и дома. Ежедневно дома она совершала обряд долгого неспешного обеда. Тетя Тоня загодя, под видом строгой проверки своего ответственного хозяйства, выходила с дальнего ледопункта, двигалась через разбросанные железнодорожные пути, переступала залитые жирным маслом широкие шпалы, минуя тупики из составов вагонов, пропускала встречные поезда. Приходила домой, неторопливо обедала в прохладной кухне. В глубокой задумчивости отправляла в рот фасолевый суп, гуляш, летом салатик из сочных помидоров, по-южному заправленный уксусом, перцем и домашней выжимки подсолнечным маслом. Чудно. Моя мама не понимала прихотей тети Тони, предпочитала помидоры щедро заправить густой сметаной.

Утомившись от обеда, начальник ледопункта сладко вытягивалась на диване подремать, погружаясь в легкий сон. Отдыхала так же неторопливо, с ленивой расслабленностью, как и ела. Обеденный сон ее свято оберегался всеми домашними.

В тесном коридоре стоял черный телефонный аппарат, который тут же отключался. Телефоны по служебной необходимости имелись у немногих. У Геращенко – начальника депо, у врачей Левиной и Волынцевой, и у Мартыновских. В маленьких начальниках ходил сам Изя Левин, заведовал хлебоприемным пунктом. Вот, пожалуй, и все счастливые обладатели телефонов.

Иногда так хотелось подурачиться, притвориться и пробасить кому-нибудь в трубку:

– Зоопарк? А можно очковую змею пригласить.

И быстро бросить трубку. Но звонить было некому.  

 

Ледопункт

 

Ледопункт – особое место, мы любили с Ленкой бродить здесь в дни летних каникул. Крайние рельсы, все заросшие травой, делали зигзаг в противоположную сторону от депо и приводили в дальний тупик. За ржавыми глухими воротами открывалось холодное хозяйство тети Тони.

Сначала мы наносили визит к ней в тесную конторку, где возвышалась над обшарпанным канцелярским столом величественная хозяйка. Покрутившись немного у нее на глазах, притупив бдительность и острый глаз, мы ловили момент, тетя Тоня отвлекалась в разговоре с грузчиками, пятясь, отступали на задние дворы, там мы надолго исчезали в холодных лабиринтах, пропахших мокрыми опилками, рыбой и зимним морозцем.

За воротами стояло лето, плавился жаркий июль, пахло сухими скошенными травами и цветущей липой, а на огромной территории городского ледопункта возвышались многотонные груды льда, замороженные с прошлой зимы, размером с хороший дом. Везде лед, один лед.

Мы забирались знакомыми тропками на самый верх, сверху припекало жгучее солнце, небо синим сводом накрывало нас, а мы лежали животами на льдине и мечтали о плавании в открытом океане. Отлежавшись, принимались за дело – слой за слоем разгребали загорелыми руками на горке спрессованные опилки. Под нами на широких улицах ледопункта разъезжали грузовые машины. Они развозили в продовольственные магазины синие груды колотого льда. Промышленных холодильников не было. И могущественный директор ледопункта обеспечивала сохранность льда на весь долгий теплый сезон, зимой руководила заготовкой нового запаса. Наверное, существовала своя технология, знания, специфические работы, которые для нас с Ленкой остались за рамками. Жизнь взрослых протекала параллельно нашей, почти не затрагивая детские интересы.

Продрогнув от вечной мерзлоты до самых косточек, на нас всего легкие ситцевые платья, мы с жадностью набивали полные карманы прозрачных осколков льда и незаметно исчезали за воротами. Там, на свободе нас не могли заметить взрослые, мы присаживались на ближайший зеленый холм, долго слизывали задеревеневшим языком струйки студеной воды, наслаждались переменчивыми картинками движения и маневров на путях, вот юркий паровозик «кукушка» протарахтел, отдуваясь сизым дымком, прозвучал короткий свисток, и локомотив с разгона помчался назад к вокзалу.

К вечеру горло привычно опухало, поднималась температура, и я проваливалась в жаркий сон. Там в сумрачных туннелях ледопункта мы продолжали с Ленкой искать самую большую сосульку, но тетя Тоня почему-то показывала мне полосатый сладкий леденец, и кричала на нас.

– Ноги вашей не будет на государственном объекте. Ишь, удумали портить государственное добро. Ледопункт тает. Это все вы, негодные девчонки наделали! Ледопункт тает. Тает…

Учительница географии недавно рассказывала нам о ледниковом периоде, который поглотил пол Европы под километровой толщиной льда.

Ленка ангину переносила еще хуже, у нее высыпали по телу красные пятна и глаза зажигались как у кролика. Такой эффект альбиноса. Тетя Тоня встречала маму в магазине и громко жаловалась:

– Зина, что у тебя за дочь растет? Бандитка… Опять мою Лену обкормила льдом.

С толстой, неповоротливой Ленкой почти никто не дружил. Она любила жаловаться своей маме, а через тетю Тоню весь двор узнавал о наших проделках.

 Ленка долго не выдерживала блокады, настойчиво приходила играть ко мне. Наши отцы были о дружны, и я не могла просто так отвергнуть тихую Ленку, особенно ей не доверяла, она была младше меня на год. В шесть-семь лет это большая разница.

 Тетя Тоня меня искренне недолюбливала, и не скрывала своей нелюбви, считала меня выдумщицей и хитрой обманщицей. Ее стойкая нелюбовь ко мне передалась из-за моего папы. Тетя Тоня считала, что мой папа подбивает ее наивного, доброго Лёню на всякие неблаговидные дела.

 Все свободное время не домашние отцы пропадали в гараже или торопливо съезжали на новенькой красавице «Победе» с глаз долой от статной в три обхвата тети Тони. На рыбалку. На футбол. Да куда угодно.

Тетя Тоня нервничала, устраивала скандалы, жаловалась моей маме, что дядя Лёня мало бывают дома, не берет на отдых детей. В этом ей виделся тайный подвох и мужская круговая порука.

Действительно, наши отцы в свои автомобильные отлучки детей не брали. И правильно делали. Мы случайно могли выдать матерям их тайные дела. А дела были просты и незатейливы. Однажды мы с Ленкой стали свидетельницами такого отцовского отдыха.

 «Победа» уже медленно отъезжала от гаража, Ленка увидела машину, крепко вцепилась в ручку дверки, подняв громогласный рёв на весь двор. Дяде Лёне пришлось остановить машину, вслед за подружкой на заднее сидение прыгнула и я с радостным сердцем.

Тяжелая машина поплыла по пустынной дороге, высокие зеленые тополя, разбегаясь по сторонам, замелькали за узким окошком. Скоро мы приехали на берег нашей речки. Уша тогда еще имела вполне приличный вид неширокой речушки с высокими берегами и течением мутных вод. Пляжа с чистым песочком не было, как и плавного спуска к воде, но рядом зеленела веселая полянка в окружении молоденьких березок. Папа любил плавать, хорошо нырял и чувствовал себя одинаково комфортно в любой воде. Теплой морской или холодной речной.

Наши отцы долго плавали на перегонки, ныряли, загорали. Нарвали нам скользких кувшинок, натаскали на берег речных ракушек, а сами ушли дальше по течению, искали укрытия раков и с азартом ловили их на дне, в укромных ямках. День клонился к вечеру. Мы с Ленкой сильно захотели есть.

Раки шевелились в ведре, казалось, ведро дрожит от их сильной тряски. Потом был костер, и раки из темных мрачных существ с выпученными глазами превратились в ярко-красный вкусный обед. Мы учились ловко разламывать брюшки и высасывали из хрупких клешней бело-розовое нежное мяско. Нам с Ленкой наливали сладкий лимонад. Ленка неловко вылила из стакана на белое платье желтый напиток, и звенящие пчелки стали грозно сгущаться над ее белобрысой головой.

В это время наши утомленные за день отцы с удовольствием пили охлажденную в реку водку, запивая жигулевским пивом. До самого вечера мы загорали, плели венки из полевых цветов, а наши разомлевшие на солнце отцы несколько часов крепко спали под нашим присмотром.

Не зря нервничала тетя Тоня, чуяла сердцем, детей нашим отцам нельзя доверять. По недосмотру всякое может случиться. Но мы с Ленкой в воду не лезли, плавать не умели, а накрыли своими белыми панамками головы родителей, лысую дяди Лёни и смоляную, с густыми черными волосами папы, и свято стерегли их долгий сон.  

 

Гоголь-Моголь

Тетя Тоня недолюбливала меня за многое, и было за что. Но больше всего за живость и смышленость характера. В отличие от Ленки-копуши я в никакие не попадала истории. На уроки не опаздывала, в тетрадках писала круглым, аккуратным почерком без ошибок и первой выходила играть во двор. А с Ленкой до вечера сидела за уроками бабушка, задабривая ее конфетами и подарками. Все давно бегают с мячом или вырезают из журнала бумажные платья куклам, а тихая белобрысая девочка мучается над чистописанием.

В наивной Ленке одновременно сосуществовало простодушие и осторожность. Медлительная созерцательность соседствовала с невероятной жадностью. За это её и не любили другие девочки.

В доме Мартыновских нам не нравилось бывать, хотя Ленка все время звала в гости. Придешь с улицы, а тетя Тоня за стол сразу сажает одну только Ленку, боялась, что дочь голодной останется. Никогда не приглашала подруг за стол. У них это было не принято. Посмотришь с порога голодными глазами, в животе от дымящегося в тарелке супа или котлеты что-то громко буркнет, и бежишь скорее домой.

Тетя Тоня разрешала пить воду только кипяченой, отстоянной в стеклянном графине. Не дай бог выпьешь из-под крана. Будет долго читать трескучим голосом нудную лекцию про инфекции и палочку. А у нас дома, сколько помню, пили простую воду прямо из-под крана.

Ленка руки вымоет и за стол. А ты стой у порога, дожидайся, пока она поест. В комнаты дальше порога тетя Тоня никогда не приглашала, боялась, наверно, что грязи нанесу. Квартира у них по тем временам была красивая, ухоженная. Легкие венские стулья с высокими спинками, шкаф с большим зеркалом, телевизор, портрет над кроватью красивой дамы в черной шляпке с вуалью. Это Ленкина бабушка в молодости.

Мама Ленки очень вкусно готовила, об этом догадывалась по аппетитным запахам, проникающим с кухни. Ела Ленка медленно, мать и бабушка заставляли ее тщательно пережевывать маленькие кусочки.

Тетя Тоня часто экспериментировала с рецептами из толстой поварской книги. Пиком ее мастерства считался горячий шоколад с ванилином. Она усиленно пихала им Ленку. Обкормленная Ленка упиралась, мычала закрытым ртом, тогда тетя Тоня, устав бороться с толстой Ленкой, предлагала мне чашку с остатками вкусного тягучего шоколада. Не пропадать же добру. Я только догадывалась, что шоколад божественно вкусный. Но, сглотнув сухую слюну, гордо отказывалась.

– У нас дома… килограмм шоколадных «Трюфелей» лежит, меня дожидается.

Конечно, врала. Папа баловал нас с сестрой дорогими конфетами, но это случалось только в два дня месяца – в день получки и день аванса. Тогда он приходил слегка под хмельком, был невероятно щедрым и добрым. Из пакета серой простой бумаги высыпал на стол горку конфет в шелковистой коричневой обвертке, и мы с сестрой ели столько, сколько могли выдержать наши желудки. От такого регулярного обжорства стойкого отвращения к роскошному шоколаду не получили, а до сих пор помним несравненный вкус сладкого искушения, твердые, словно выточенные на токарном станке граненые конфетки округлой формы, присыпанные шоколадной пылью тонкого помола, источали несравненный аромат.

Однажды заметила, как Ленка с аппетитом лопает что-то воздушное, легкое, похожее на взбитые сливки. Услышала красивое слово «гоголь-моголь». Нестерпимо захотелось попробовать эту вкусную пенку, такую желанную и необычную, даже пересохло в горле.

–Мама, хочу гоголь-моголь, – с порога крикнула маме, но она мне только усмехнулась.

– Не будешь ты такое есть, я знаю. Лена ест, она приучена, а ты не будешь,– твердо повторила мама.

– Буду, мама, буду, только сделай! – молила я строгую маму.

Не стала со мной спорить, я так редко просила что-нибудь из еды. А вдруг понравится. На моих глазах разбила в миску четыре свежих яйца с яркими желтками. В сарае держали с десяток пестрых несушек, и начала быстрыми движениями ложки сбивать яйца в тягучую массу, добавляя сахар. Получалась скользкая рыхлая масса, к которой я даже не притронулась. Достаточно было посмотреть, как готовиться гоголь-моголь, чтобы навсегда осталось рвотное воспоминание, я брезгливо отвернулась.

 

День рождения

 

Обычно на день рождения какой-нибудь из девочек нашего двора покупался привычный подарок, красивая пара – чайная чашка с блюдцем, и в придачу недорогая коробочка шоколадных конфет. Вся покупка укладывалось в рубль, который выдавали нам мамы.

Стоял поздний сухой сентябрь. Ленка Мартыновская пригласила меня на завтра в гости.

– Мне исполняется девять лет, – торжественным голосом заявила Ленка. – Приходи.

 Она искренне заверила, что в пять часов вечера будет накрыт в большой комнате стол. Ее мама, величественная тетя Тоня испечет вкусный ореховый торт. Об этом можно было и не напоминать. По вкусным запахам из кухни знала, что Ленкина мама готовит отменно.

Выпросила у мамы заветный рубль, купила чашку с голубыми цветочками с золотым ободочком, подписала открытку. Еще мама дала мне припасенную маленькую коробку каких-то конфет, к вечеру пошла в приподнятом настроении на настоящий день рождения. Ноги сами несли меня, высоко отрывая от земли, в мечтах уже рисовался вкусный торт, украшенный кусочками мармелада, засахаренными орешками и взбитым воздушным кремом.

Стучу в дверь. Никто не открывает. Стучу громче. Выходит Ленкина мать, удивленная, от моих вопросов у нее высоко поднимаются к вискам круглые брови. На дворе конец сентября, во дворе сгущаются сумерки. Я сбивчиво объясняю, пришла на день рождения. Тетя Тоня смотрит на меня долгим взглядом, явно, не понимая, чего я хочу. Но в дом впускает. Мой чуткий нос не улавливает никаких ароматных запахов ванили и корицы, нет никакой предпраздничной суеты. В доме тихо, Ленки тоже нет. Меня вынужденно усаживают за пустым столом на кухне.

Обычно слегка надменная, неприступная тетя Тоня, теперь суетится, ставит чайник, говорит мне ласковым голосом:

 – Лена скоро придет из магазина…Ничего не понимаю, ты мне толком объясни, – натянуто улыбается тетя Тоня. Голос ее журчит мягким ручейком, слегка грассируя, словно вода закругляется веселыми вихрями у гладких речных камешков.

 – Мы никого не приглашали. Лена, как всегда, что-то напутала.

Тетя Тоня смущена. Впервые в жизни вижу Ленкину мать, всегда такую властную, беспрекословную, напористую – растерянной.

 От ее смущения мне тоже становится неловко. Напросилась. Горячая краска заливает мои щеки, не знаю, что делать с подарком. Хлопает дверь, и на пороге появляется встревоженная Ленка. Ее белокожее лицо вспыхивает. Она пытается скрыть свой испуг и удивленно хлопает белобрысыми ресницами. Оказывается, она просто пошутила. День рождения у нее уже прошел, в прошлую субботу. Было много подарков от бабушки с дедушкой, брата, папы, вкусный мамин торт.

– Мне так понравилось…, очень захотелось еще подарков, – что-то сбивчиво говорит Ленка.

Потом мы все пили горячий чай с обыкновенной булкой, густо намазанной сливочным маслом. Из обыкновенных старых кружек. Мой подарок, красиво завернутый мамой, и перевязанный атласной синей ленточкой, лежал себе спокойно на подоконнике. Никто не развернул его, не похвалил мою чашку…

Дома мама будничным голосом спросила:

– Как прошел день рождения. Чем угощали?

 Я все расписала в самых восхитительных красках и образах, здорово приврать я уже умела, но особенно хвалила ореховый торт.

– Мама, всё съели, до последней крошечки. Даже тарелки вылизали, ни кусочка не осталось, а то бы Томке принесла.

– Жаль, – простодушно сказала мама, она поверила моим россказням. – Сестренка ждала.

Через год в конце августа на мой день рождения Ленка пришла самой первой. Но без подарка. В том сокровенном и традиционном понимании девочками нашего двора подарка – красивая чашка с блюдцем и коробка конфет.

В руках она держала толстую книгу в сером, немного зачитанном переплете.

– «Лермонтов. Избранное», – разочарованно прочитала я.

– Поздравляю, – чмокнула меня в щеку Ленка, в добавок протянула еще перламутровую морскую ракушку. – Ты послушай, послушай. Слышишь? Море… Море поет.

Я поднесла красивую ракушку к уху, действительно, из нее донеслось слабое эхо, звук какого-то шелеста, далекий шум менял интонацию, то приближался, то удалялся, мне хотелось верить, что это действительно шумит, катит свои волны море, которое я никогда не видела.

А Ленка видела. Каждое лето тетя Тоня возила ее и меньшего брата Олежку отдыхать в Крым.

Потом Ленка долго угощала всех девочек… рассказами про море, крымский воздух, солнце. Показывала, тыкая толстым пальчиком в фотографию, распечатанную на гладкой серой гальке, она с мамой сидит на скале. Они улыбаются, у них счастливые лица и головы прикрыты сетчатыми соломенными шляпками.

Из кармана сарафана Ленка достала еще несколько мелких ракушек, хвастала цветными камешками, каким-то засушенным колючим морским ежом. Все внимание девочек за столом – Тани Попковой, Ларисы Калистратовой, Таньки Киреевой, Наташки Устиновой, Нади Мухиной, Иринки Шалаповой – было приковано к морским сокровищам белобрысой Ленки.

Подарком я осталась не довольна. Ясно было одно: Ленка тайком от матери стащила из дома потертую книгу, экзотическую ракушку, цветные морские камешки. Прижимистая тетя Тоня денег бы ей все равно не дала. В большой семье Мартыновских умели считать каждую копейку.

В тот вечер в нашу комнатку в коммуналке набилось много детей. Мама выставила к чаю конфеты, яблочное повидло, мороженое с черникой, домашнее печенье. Мы дружно на все навалились, к концу чаепития гора цветных фантиков, серебристой фольги на столе напоминали о шоколадных конфетах, дарёных и маминых.

В углу удобного старого дивана струились блеском атласные ленты от развязанных подарков, лежало несколько фарфоровых чашек, две пластмассовые куклы, одна лошадка, смешной клоун, поздравительные открытки с розами и сиренью.

Чашки с блюдцами потом разбились, куклы состарились и во дворе раздарились младшим девочкам, а вот книга у меня сохранилась до наших дней.

Младшая сестра немного расстаралась, подпортила подарок, разрисовав синими чернилами глаза и усы на портрете поэта Михаила Лермонтова. От чего печальный поэт стал похож на боевого запорожца.

Но сама книга «М.Лермонтов. Избранное 1954 года издания» до сих пор в хорошем состоянии. В одиннадцать лет я стала читать поэзию Михаила Юрьевича, и полюбила на всю жизнь. Стихи сочились густой грустью и болезненной тоской, как соленая кровь из раны. В мою детскую жизнь вошла необъяснимая боль, такая светлая и непонятная…

Вот тебе и Ленка!

 

Петушиные бои

 

Мужское население двора политикой почти не интересовалось, за доминошным столом бурлили иные страсти. Зажигательные разговоры футбольных болельщиков делились между киевским «Динамо» и московским «Спартаком». В футбольные сводки и в привычные разговоры «войны не будет» начали вплетаться чужие новости – израильские события шестидесятых. Отъезд еврейских семей из СССР на землю обетованную осуждался жильцами. Хотя тема была почти закрытой, всё больше шепотком, на кухнях, на лавочках, но она не затухала, разжигалась кем-нибудь в крепком подпитии. Язык у пьяненького отца Иринки Шалаповой часто развязывался и нёс много разного, что было у него в голове.

Изя Левин уже немолодой человек высокого роста, крупный, отяжелевший в плечах. На изможденном усталом лице, с отекшими лиловыми, веками отражалась неимоверная скука и равнодушие. Вечером он возвращался с работы медленным, шаркающим шагом, в руках неизменный потрепанный портфель. Шаг не ускорял, неторопливо проходил мимо лавочек, плотно насиженных женщинами.

Слово «еврей» впервые услышала в адрес Изи Левина. Отчества его я не знаю до сего дня. Лет до восьми слово «еврей» понималось мною не как национальность, а как какая-то затейливая профессия или что-то с ней связанное. Надо было быть слепоглухонемым от рождения, чтобы не почувствовать вползающий шелест разговоров, путанных, кружащих и ускользающих; похожих на темную и липкую паутинку, вкрадчивый шепоток, гуляющий по нашему демократическому двору слабым отзвуком эха. Мне было понятно одно: это слово как-то связано с неприличными запретами. Табуированная информация, прессуемая и ложная, особенно желанна для детей.

 Больше всех донимал Левина машинист Иван Мухин, отец Славки, Нади и Кольки. Иван считался большим острословом по части подколок и любителем всяких двусмысленных шуточек.

– Трепач, – флегматично бросил в адрес рано поседевшего Мухина, старший по возрасту Изя.

Иван мрачно вспыхнул, насупился и его седые волосы еще больше занялись пухом легкого одуванчика.

Кур в сараях держали почти каждая семья, водились они и у Левиных. Но самым отъявленным задирой среди всех петухов был нахальный красавец Левиных, пылкий драчун с острыми, как лезвие, шпорами. Он с утра до вечера без отдыха топтал всех кур подряд, своих и чужих. Неустанно проделывал эту немудреную процедуру на глазах остальных петухов. Другим петухам принадлежало одинаковое хозяйское право ухаживания в собственных птичниках за многочисленными куриными стадами. Пернатые гаремы бродили по двору сплошь в белоснежных, жемчужно-пёстрых, красно-коричневых, золотисто-красных оперениях.

Молодые, горластые петухи не выдерживали такого общественного позора, и отступали, надсадно кукарекая. Остальные, постарше гневно налетали на счастливого соперника, пытаясь заклевать нахала, грозно лезли с наскока в бой, били его крыльями и ногами. Но, не рассчитав бойцовского задора, получали смертельно разъяренным серебристо-черным петухом Левина крепкую трепку до первой крови. Мощными шпорами Фаворит раскраивал и крошил несчастных аутсайдеров.

От раненых петухов сердобольные хозяйки отгоняли черного красавца Левина.

– Израильский агрессор…, пошел вон, чтоб ты сдох, проклятущий! – убивалась над своим окровавленным, но живым еще петухом мать Таньки Киреевой, учительница начальных классов. – Не доглядела.

Раздосадованная Нина Федоровна подбирала с поля боя побитого, ослабшего петуха с поникшей головой и несла в свой сарай. Взлохмаченный фаворит Левина, неостывший от недавнего кровавого боя, был полон боевого духа, его крепкий багровый гребешок, коричневые глаза наливались кровью, и он готов был драться до последнего издыхания.

Вечером после последней прибитой к столу костяшки домино степенные отцы семейств собирались за сараями и отчаянно стравливали на площадке своих петухов с откормленным драчуном Левиных. Петух был грозой и первым бойцом на ринге. По громким крикам и несдержанным крепким ругательствам, что доносились за сараями, всем становилось ясно: идёт нешуточный петушиный бой. В азартном споре делались настоящие ставки, курс порой доходил до рубля. Женщины к боям не подпускались, но вездесущие пронырливые дети, несмотря на запреты взрослых, проникали настойчивыми ужами в любые дыры.

К осени наш огненно-красный петушок подрос, окреп, стал зычно подавать сильный голос. Он по-хозяйски расхаживал за сеткой перед сараем, пытаясь перелететь через высокий забор, усердно справляясь с обязанностями заботливого производителя, умудряясь не обделить пылким вниманием белых курочек, но и не переусердствовать перед несушками. Своим заливистым молодым криком он будил по утрам всех кур и тревожил в чужих сараях соседских петухов.

Папа втайне от всех начал готовить нашего петушка к главному бою – к сражению с Фаворитом Левина.

– Петя, не подведи…, надо, надо… набить морду… за первенство двора. Не подкачай!

Под видом какой-то столярной работы отец теперь вечерами пропадал в сарае за плотно закрытой дверью. На нашего петуха сделал главную ставку, превратился в заботливую кухарку, сиделку, птичника. Сам добавлял в чистую воду лечебные травы, лук, какие-то цветки, перемешивал крупы, подсыпал семечки, зерна кукурузы.

Накануне решающего боя посадил петуха на диету, подрезал гребешок, почистил любимцу перья, массировал ноги, настраивая молодого бойца на будущий бой. Наверное, что-то такое заветное он ему все-таки на ухо шепнул.

Одним словом, привел нашего молодца в боевую готовность. Шпоры тоже подготовил. Взял увесистый напильник и долго обтачивал петуху заостренные выросты-шпоры. Заточенные шпоры превратились в мелкие металлические ножички, резанет такими, малой кровью не отделаешься. Разве, что шпоры не звенели, но своим боевым видом напоминали острые сабельки.

Папа со всей тщательностью и пристрастием осмотрел, отливающего золотом петуха с ярким сине-зеленым хвостом. Он волновался, и даже нервничал, много курил, как будто сам завтра выйдет на бой с коварным и беспощадным противником.

Вечером на площадке за сараями начались очередные петушиные бои. Фаворит Левина, как всегда был в ударе и жестоко отметелил белого петуха Ивана Мухина. У побитого аутсайдера гребешок уныло сбился на правую сторону.

– Изя, ты своему петуху… в жопу красный перец толкаешь, – в обиде кричал взбешенный Иван, – я знаю, так не честно… Поэтому он такой у тебя ретивый…, еврей, и петух твой…, – тут Иван не сдержался и грязно выругался.

Было не понятно, кто еврей: старый, посиневший как баклажан Изя, или его грозный  петух.

– Какой перец! В прошлый раз ты кричал про табак…, теперь про перец, – вспылил обычно уравновешенный Левин, не обращая внимания на мухинский матерок, может только притворился.

– Мой петух обученный…, из него боевой дух рвется, причем тут перец, а твой – слабак, – не выдержал всегда невозмутимый, взъерошенный Левин.

Иван рванулся вперед, но его малорослый дружок Шалапов схватил седого Мухина за рукава рубашки, у сильно поношенной ткани от натуги затрещали швы.

– Тихо, тихо, бой продолжается, – успокоил Мухина старый, уважаемый машинист Устинов, и как опытный рефери пригласил на площадку отца.

Под громкие крики, хлопки, свист начался короткий бой. Наш золотистый петух был свеж и полон сил. Фаворит дрожал, он устал, пятился, стал отступать из центра площадки.

Подточенные шпоры сделали свое дело, Фаворит отступил, жалко спасаясь бегством.

– Подрезал ты, Сергей… Израиль, в смысле Изю, – счастливый Мухин сделал двусмысленное уточнение на ударение в слове, и широкая улыбка растянулась на его простоватом лице.  

– Врагу не сдае-е-е-е-тся наш гордый «Варяг»…, – с воодушевлением запел слегка подвыпивший Шалапов, и дружески похлопал отца по плечу.

В тот вечер в нашем сарае собрались друзья отца отпраздновать победу нового фаворита – машинисты Лёня Мартыновский, Иван Мухин, дядя Володя Зайцев, и вечно под легким хмельком Шалапов, его красный нос за версту чуял дармовую выпивку.

 

Кабанчик

 

С кабанчиком каждый раз случалась вот такая история. Он никогда не дорастал до кондиции огромного борова соседа Юзика.

Родные сестры отца обладали такой семейной способностью: неожиданно, как снег на голову, без телеграммы, без предупреждения сваливались среди ночи в нашу тесную комнатенку – прямиком с московского проходящего поезда.

 Тетя Валя с мужем Антоном Ивановичем летели самолетом с далекого Сахалина до Москвы, поездом до Молодечно, а тетка Раиса – с Украины, в Прилуках служил в лётных частях ее муж Василий, дядя Вася служил и на Сахалине, но это уже не мои воспоминания.

С маминой стороны таким внезапным образом мог нагрянуть к нам младший брат Митя с не менее загадочной далекой Колымы. Там он остался работать после службы в армии. Даже на затертой школьной географической карте Колыма пряталась где-то за верхний край Урала, а в школьном учебнике, на переломанном пополам атласе, в прошлом глянцевом, тот угол СССР вообще казался запредельным, как космос.

Митя долго не женился, наезжал к старшей сестре с видом завидного денежного кавалера, таким в конец разгулявшимся закоренелым холостяком, и даже крутил романы с местными замужними женщинами. Маме не нравилась безответственная вольность брата, решила она взяться за устройство его холостяцкой судьбы, сосватать жениха-перестарка. И себе подстраховка, не дай бог, останется Митя старым кавалером, ей же потом мучиться. В очередной отпуск брата мама выискала заневестившуюся деревенскую девушку, Нина из большой трудолюбивой семьи, есть у нее братья, сестры, не дадут пропасть зятьку, не одной же маме за ним присматривать.

Вот только нежданные гости сваливались не все сразу на голову невозмутимой мамы, такого не было, чтобы одной большой компанией, но с некоторыми промежутками в течение лета. Мама в своей кочевой жизни не такое повидала. Не смогли пережить многочисленные наезды родни наши худосочные кабанчики. Они тут же шли под нож на скорые котлеты, сочную поджарку, вкусные отбивные. Кабанчик съедался быстро, холодильник появился позже, маме приходилось только тихо вздыхать о несостоявшихся планах: новогодних мясных припасах в виде вяленой рульки, перченого бочка, ароматного сала, колечек колбас и прочей вкусной вендлины.

У всей приезжей родни водились какие-то невиданные для наших бедных мест шальные деньги, муж тети Вали работал машинистом в забое, труд на шахте тяжелый, но деньги они не ценили, в одночасье спускались на многочисленные подарки, рестораны, покупки, поездки на такси в Вильнюс. С Вильнюсской барахолки привозились мешки одежды, обуви, на Сахалине тетю Валю ждали дети – сын и три девчонки-погодки. Начиналась настоящая денежная кутерьма, золотая лихорадка: деньгами сорили, их беспощадно тратили и к концу отпуска спускали всё подчистую, как будто бумажные дензнаки жгли им руки.

Все приезжие шумные тетки были больше похожи на цыганок. Они разговаривали низкими гортанными голосами, звонко трясли тяжелыми золотыми серьгами, раскрывали вместительные баулы и чемоданы, вываливая прямо на пол горы шелковых китайских платьев, шарфы, косынки, белье, теплые одеяла. Качество тех китайских вещей было отменным, махровые полотенца яркие, мягкие, не сносимые. Кашемировые свитерки расшитые узорами, почти новые передавались старшими двоюродными сестрами младшим, как семейное приданое. Окончательно вытертые, сбитые от долгих стирок, но не потерявшие сочной краски вязаные вещи заканчивали свой век в умелых маминых руках. Она быстро их распускала на нитки и вязала, вязала всем своим подругам носочки и варежки.

На стол щедрая родня выставляла литровые банки с плотно утрамбованной красной икрой, связки жирной копченой рыбой, коробки московских конфет, и другие экзотические гостинцы. Большие плитки горького шоколада выдавались продпайком лётчикам, их весь год собирала экстравагантная тетя Раиса.

Младшая сестра отца человек сложный, с большим гонором и не менее горячим норовом имела характер перепутанный, где равно уживалось душевное благородство и несокрушимая гордыня. Всю жизнь в ней бурлили противоречивые и двойственные качества. Волевые, сильные черты соседствовали с чисто женскими желаниями и слабостями.

Дядя Митя тоже был неимоверно, по-царски щедр. Он раздавал племянницам налево-направо крупные бумажные купюры, а мы и рады были собирать в заветные коробочки трешки и пятерки, мама потом долго выдавала нам из тех денег на кино, карандаши, альбомы, краски. Митя сиял счастьем, когда выкладывал нам на стол из пакетов мороженое, пирожные, халву, мармелад, шоколадные конфеты, пустые обвертки долго шелестели золотистой фольгой по всей комнате. Детей большой родни тетки одаривали обновками из походов по  магазинам, тащили платья на вырост, цигейковые шубки, ботинки на меху, кукол, сочные апельсины из вокзального ресторана…

На билеты сильно поиздержавшейся родне мама одалживала из заначки свои последние деньги. В дальнюю дорогу заворачивались остатки бедного кабанчика, так и не взявшего к новому году, намеченные мамой домашние рекорды по привесу. Провожала гостей, как в последний раз, надеясь на следующий год подрастить к щедрому столу больше мяса и сала.

Но гости сыпались на ее голову с завидной постоянностью, как будто в этом была заложена своя мистическая диалектика. Как только кабанчик в сарае входил в мясную пору, двери нашего дома сотрясались – к нам ехала многочисленная родня. Эксперименты с кабанчиком продолжались несколько лет, пока мама окончательно не рассталась со своей несбывшейся мечтой.

Маленькое домашнее подворье – курица наседка с выводком цыплят, молодые петушки, парочка кабанчиков, несколько грядок через дорогу – внушало маме уверенность в завтрашнем дне. Во всей этой утомительной работе, обихаживании и заботливом присмотре за малым хозяйством, она ощущала надежность обретенного дома, папиного тыла и завтрашнего мирного дня. Воспоминания о голодном военном детстве, потеря родителей в страшный голодомор сорок шестого года на Украине, ранили ее сердце.

Все будет хорошо, иначе никак не могло быть. В конце рабочего дня в тихой комнате под оранжевым абажуром ее встречало спящее дыхание маленьких дочек и уютная тишина.

 

Вовка Ефимов

 

Вовка Ефимов был третьим ребенком в большой рабочей семье, жили они в деревянном доме барачного типа, немного в стороне от нас и на другой улице. Старший брат Сашка профессионально занимался футболом, родители под напором спортивного вояжера отпустили его учиться в спортивную школу. Минский вербовщик высмотрел способного Сашку на тренировках на сборах и переманил талантливого нападающего в столицу.

Когда отец Вовки, высокий, жилистый, с замкнутым серым лицом шел от магазина с бутылкой водки в руках, вслед ему соседки на лавке сочувственно шелестели: «Мученик». У него действительно был вид замученного жизнью человека, телом худой, изможденный. Во время войны попал в концлагерь, потом скитался где-то в России, подался в Беларусь, здесь осел, женился и у Ефимовых почти друг за другом с перерывом в два года появились Сашка, Валя, Вовка и Ирина.

Конечно, отец Вовки пил, но не под магазином в компании последних забулдыг. Пил он в одиночку, осушал почти сразу всю бутылку, резко темнел своим сухим, желчным лицом, домой не шел, оставался сидеть на прогнившей старой лавке у завалившейся калитки. Взгляд у него мрачнел, наливался тоской и становился пустым и далеким.

За забором у Ефимовых не было привычных цветочных клумб или палисадника из пестрого разноцветья ромашек, мальв и георгин, которые любили разводить для души другие домовитые хозяйки. На аккуратных длинных грядках, уходящих далеко вглубь огорода, до позднего вечера копошилась Вовкина мать, маленькая тихая женщина в темном платке. Платок был глухо повязан по самые глаза, может оттого для меня она выглядела женщиной уже очень немолодой, почти старой. У нее были больные ноги с синими распухшими венами, но она так быстро управлялась со своим немалым огуречным и луковым хозяйством, по легкой расторопности и подвижности ее тела казалось, что она катается между грядками в утоптанных бороздах на невидимых колесиках.

Ефимова была знатной огородницей. У нее первой на грядках появлялась апрельская сладкая редиска, она вязала из них щедрые пучки по пятнадцать бело-розовых головок, когда другие торговки продавали на базарных рядах маленькие пучки по восемь-десять штучек.

Каждое утро мать Вовки спешила с двумя корзинками на рынок. Помогала ей на грядках и в торговле огородниной меньшая дочь Ира. До самой поздней осени они носили на базар в город сочную зелень – нежные листики салата, зеленый лук, укроп, петрушку. За огурцами покупатели приходили сами. Рассчитывались звонкой мелочью прямо во дворе, где на траве лежали выбранные за день копы крепеньких один в один сладких огурчиков. С тяжелым огородным овощем не натаскаешься по крутым ступенькам на высокий пешеходны      й мост, что висел над железной дорогой, а потом еще дальше идти и идти пешком через весь город, тяжело носить руками урожай на базар.

На вырученные деньги в многодетный дом покупались хлеб, крупа, молоко, масло. Мясо ели не часто, но наваристый красный борщ на нежных свиных ребрышках стоял на столе каждый день.

Вовка – из дворовых, и в нашем классе был самый красивый из ребят. Крупноголовый, вихрастый, озорной. Копия вечного мальчишки Брэда Пита в детстве. Вовка все время старался выглядеть хуже, чем был на самом деле. Он талантливо играл роль отчаянного хулигана, немного стесняясь своих ярких синих глаз – любимого девчоночьего цвета,  роскошный королевский синий цвет на загорелом лице с мелкими веснушками. Он метко стрелял из рогатки, нырял на большую глубину, плавал с камышовой трубочкой в зубах, в мокрой траве мог быстро разжечь костер.

От времени дня цвет глаз у Вовки постоянно менялся. От ясного, ярко-синего оттенка на уроках утром, до густого и плотного, насыщенного морскими волнами, к вечеру.

К пятому классу у него уже надежно в дневнике по всем предметам засели постоянные трояки. Родители за учебой Вовки особенно не следили, он с большой радостью пропадал целыми днями со своим другом на улице.

Железная дорога с ее непарадными, тайными тропами, ходами и выходами постоянно притягивала всех мальчишек двора. Чего там только не было! Поездки на крышах товарняков. На платформах с углем. Потайные склады в заброшенном вагоне. Пацаны изо всех сил проникали во все мыслимые и немыслимые щели, незаметно шныряли по углам широкого двора пакгауза, где всегда можно было поживиться, круглые сутки там что-то выгружалось из вагонов, помидоры, южные арбузы, подсолнечный жмых, кукуруза.

Мальчишки крутились там как свои, помогали рабочим, а те делились с ними дынями, сливами, кукурузой, которую потом жарили на кострах.

В один из таких вечеров ранней осени, когда остальные дети сидели по домам и готовили уроки, Вовка с дружком промышляли возле складов. Мальчишки резвились, прыгали на подножки вагонов, играли возле груженого товарняка, который вот-вот должен был отойти.

И состав тронулся. Вовка ловкий и крепкий, первый на всех уроках физкультуры неожиданно подцепиться, как обезьяна, захотел сделать на глазах друга цирковое сальто. Он ухватился за поручни и подтянулся, вскочил на подножку, как это часто и легко проделывал. То ли рука у него соскользнула в этот раз, то ли силенок не хватило, только поезд уже стал набирать ход, а Вовка на подножку еще не вскочил, а оторваться уже побоялся. Цепкие мальчишечьи руки ослабли и, он на полном ходу поезда, неудачно соскочив, попал под колеса. Его еще немного проволокло…

Во двор прибежала сестра Валька, вся растрепанная, еще девочка-подросток, но она так по-женски голосила и причитала, что из квартир повыскакивали все соседи. Вечерело, в окнах уже зажигали свет. Запомнила в осенних сумерках Валькино серое лицо, искривленное настоящей болью, неведомой остальными детьми, от невыносимого отчаяния, растерянности она сильно кусала помертвелые пепельные губы, металась между испуганными женщинами.

Жив то Вовка остался, но без обеих ног. Одну отрезали выше колена, другую – до колена. Он долго лежал в больнице, а когда выписался, мы собрались проведать его всем классом. Пришли домой в красных пионерских галстуках. Наше явление в их крайнюю квартирку низенького барака очень напоминало хороший поучительный рассказ из школьной серии «Пионеры приходят на помощь другу».

Надоумила нас на доброе дело наша классная Юлия Павловна Хмельницкая, молоденькая учительница математики, в ту свою первую учительскую осень уже беременная. Она все время плохо себя чувствовала, смущалась нас, одергивала куцую кофточку на большом животе и подолгу смотрела в окно. С высоких тополей уже облетали листья. Классная высчитывала последние дни, которые ей осталось доработать до декрета в школе, и не очень злилась на двоечника Толика Мишина. Толик что-то монотонно бубнил у доски себе под нос, краснел, пыхтел и тщательно вытирал за собой неверно написанные мелом цифры.

Мы быстро собрали в складчину деньги, купили по дороге к вокзалу в пятнадцатом магазине большой пакет пастилы, пряники, кажется, еще две бутылки напитка «Дюшес» и весело отправились в гости к Вовке, не очень себе представляя, как все будет выглядеть на самом деле.

Тяжелый пакет тащил Толик Мишин. Девочки всегда на него нагружали сумки. Он был спокойный и безотказный. Ленка Мартыновская пыталась выпросить по дороге у Толика пастилу, только один кусочек, но Толик неуклюже оттолкнул толстую Ленку и пробубнил:

– К больному идем… Каждый начнет просить. Что тогда? Нет.

Из школы вышел весь класс, а когда проходили через городской сквер у кинотеатра «Радзіма», несколько человек отстало. По городским улицам плыл горьковатый запах дыма, в садах жгли кучи потемневших, опавших листьев.

Городские девочки, так мы называли всех, кто не жил за железнодорожным мостом – Таня Погорелова и Люда Дубровская, сославшись на занятость, исчезли за поворотом магазина-кулинарии. Погореловой надо было бежать на тренировку в волейбольную секцию, а Люду ждали на занятиях хора в музыкальной школе.

Высокую дылду Ольку Докурину перехватила возле их дома с рабочей столовой злая мать и отправила ее с криком в детский сад за младшей сестрой. Немного рассеявшись и растеряв по дороге товарищей, наша ватага в распахнутых настежь пальто все-таки добралась до ветхой калитки Вовкиного дома.

В дом зашли не все. Беленькая Лиля Скоробогатая закапризничала, стала упираться:

– Не пойду, я крови боюсь.

– Какая кровь, у Вовки уже все зажило, – отозвался серьезный Степик, будущий математик.

– Не хочет, не надо. Все девчонки одинаковые… Даже списать не дадут, – упрекнул Лилю Толик и открыл коленом дверь.

Лиля с обиженным лицом осталась сидеть на крыльце.

Рядом с ней присела ее верная тень – Лена Ковязо, девочка с мелкими чертами лицами, очень смешливая, краснощекая, ее легкая способность вспыхивать и тут же заразительно смеяться передавалась другим. От сильного смеха лицо Лены до самых корней волос покрывалось кирпичной краской. На фоне краснокожего загара подружки беленькая Лиля выгодно отличалась и демонстрировала свою невинную пасторальную красоту: большие голубые глаза Мальвины, и осторожный шаг крепко прижатых в коленках ног. Ее тетка, младшая сестра мамы, красивая девушка-студентка учила племянницу сложному шагу, напоминавшему чем-то современное дефиле тонконогих девушек из модельных агентств.

Девочки в детстве редко дружат трио, квартетом. Только по парам, где нет равных отношений. Соревнуются чаще успешные с двоечницами, красавицы с дурнушками, спортсменки с хилыми. У Лили были белоснежные кружевные манжеты и такие же накрахмаленные воротнички, белые гольфы, которые она умела аккуратно носить. А Лена умудрялась порвать или испачкать коричневые чулки в первый день, воротничок на платье у нее чуть-чуть держался на живой нитке, готовый оторваться.

А товарищ наш даже головы к нам не повернул. Лежал на кровати у окна, отвернувшись к нам спиной. Его младшая сестренка сидела с книгой в руках у его ног, наверное, они вместе что-то читали.

Из кухни к нам вышла Вовкина мать. Она застыла у двери молчаливой тенью. Запомнилось ее странное лицо. На нем застыло в прошлом испуге, давно настигшее ее страшное известие. Прошло уже больше месяца с того сентябрьского вечера, а она никак не могла справиться с собой, и все время держала у глаз измятый носовой платок, ее прозрачные слезы сами текли из поблекших синих глаз.

Мы стояли в полной тишине дома, не зная, что делать.

Первым неуклюже зашевелился Толик:

– Вовка, мы тебе… вот пастилу принесли, – и вывалил кулек с бело-розовой пастилой прямо в ноги другу. Одеяло примялось и обрисовало контуры того, что осталось от быстрых ног Вовки.

Восемь пар детских глаз сфокусировались на полом островке одеяла. Ленка Мартыновская глупо улыбнулась и выдохнула из себя:

– А наши мальчишки в футбол переиграли «Б» класс, – и тут же замолчала, заморгав белесыми ресницами.

Наташа Устинова сильно толкнула Ленку в бок кулачком и закатила глаза вверх, привирая на ходу:

– В школе такая скукота…, много уроков задают, по диктанту семь двоек русица выставила… Скажи, Толик, – и Наташа перевела быстрый взгляд на Мишина.

Тот не понял тонкий ход Наташкиных мыслей, продолжал молчать, с ужасом уставившись на провалившийся в одеяло кулек с пастилой.

– Вот наш Толик… по всем предметам нахватал двоек, – продолжала она выразительно сверлить глазами Мишина.

– Я тебе помогу по математике, подтяну, если что, – включился в разговор Степик, лучший математик со всей параллели. И снова повисла тягостная пауза.

Вовка продолжать молчать, лежал неподвижно, а на коротко стриженом затылке завивался знакомый темный вихор.

Может он спит? Или обижается на нас? А чего ему на нас обижаться, мы честно к нему пришли проведать, если что, можем и уйти, вон на улице как хорошо. Октябрь стоит, а тепло, как летом. Солнце во всю пригревает.

Постояли еще минуту и с облегчением, выполнили же свой долг перед товарищем, весело толкаясь в дверях, кубарем выкатились на свежий воздух.

На крыльце я вспомнила, что забыла отдать Вовке цветы, которые мы нарвали ему в палисаднике, и развернулась назад. Быстро вбежала в сумеречную комнату и… споткнулась взглядом с Вовкиными недетскими глазами. Глаза у одноклассника были заплаканные, и взгляд мне показался обжигающе сухим.

Застигнутый врасплох, Вовка быстро отвернулся к стенке.

– Вот…тебе, забыла цветы…, возьми.

Мне захотелось бежать из этой тихой комнаты, где лежал мой давний товарищ, даже друг. Два первых класса мы с ним сидели за одной партой, и он всегда меня смешил, рисовал веселые рожицы, рассказывал смешные истории, угощал сливами из своего сада, разрешал списывать по математике.

Самым любимым, даже вожделенным нашим занятием была покупка маленьких шоколадных бутылочек с ликером. Они продавались в кондитерском отделе россыпью и стоили чудовищно дорого. Пятьдесят копеек штука. Например, фруктовое мороженое можно было купить за восемь копеек.

У Вовки денег никогда не водилось, даже меди, на обеды в школе законные детские десять копеек ему дома не выдавались. Он с младшей сестрой обедал в школьной столовой бесплатно, за счет социальной помощи для малообеспеченных семей.

А меня в семье баловали, папа из своих карманов щедро ссыпал мне в ладонь крупную серебряную мелочь по пятнадцать копеек, дарил и тяжелые полтинники с плоским профилем Ленина, иногда набегало сорок-семьдесят копеек. На школьные обеды  не ходила из-за отсутствия аппетита. А сладкое очень любила.

После школы мы медленно брели с Вовкой домой. Через городской парк или пропадали в топях скрытой маленькой речушки, которую все между собой звали – ручеек. Ручеек считался коварным местом, там часто я вязла в новых туфельках в глинистом обманчивом бережке, Вовка вытаскивал меня из всех сил на высокий сухой берег. Домой мы не спешили, отсиживались на портфелях, сушили над маленьким костерком, удачно разозженным другом, мою мокрую обувь. Вовка уже начинал втихоря покуривать, в карманах у него водились спички.

В нашей дружбе просматривались и корыстные общие интересы.

Перед мостом ноги нас обязательно заворачивали в пятнадцатый магазин. Вовка честно нес мой портфель до дома, отгонял грозных собак. За его преданную службу покупала личному телохранителю пакетики концентрированного сладкого кофе из цикория по шесть копеек, себе бутылочку из крепкого шоколада. Такие шоколадные конфеты в форме бутылочки продавались поштучно, вся коробка быстро с прилавка не расходилась. Знала, внутри шоколад горький от ликера, все-таки конфеты были не детскими.

Из магазина мы выходили с покупками, на улице Вовка тут же высыпал себе в рот пакетик с кофе, а мне смело откусывал ровными белыми зубами головку от бутылочки, выпивал горький ликер и съедал твердую шоколадную головку. Мне же доставалась полая форма от шоколада с остатками ликера.

Сейчас мальчишки будут гонять мяч на пустыре, пойдут жечь мусор, печь картошку, а Вовка останется лежать здесь, на кровати, и никогда не побежит с нами в школу. И кто теперь будет смело отгонять меня от бездомных собак, выпивать невкусный горький ликер?

У меня не было сил смотреть на его вихрастый затылок…

Мы пришли жалеть его своей детской, ему совсем ненужной жалостью. А Вовка стал взрослее всех нас за один несчастный день, а мы ему пастилу, напиток принесли.

Больше мы к Вовке не ходили. Наша школьная жизнь, дела, учеба отодвинули его судьбу на задний план. Вовка отстал от нас в учебе на целый год. Потом его родители определили в столичный интернат для детей-калек на полный пансион. Ребята говорили, что Вовке сделали хорошие протезы, и он нормально на них управляется.

Через несколько лет мои родители получили новую квартиру в городской новостройке, мы переехали в незнакомый район далеко от старого двора моего детства, как говорят наши старожилы – за железнодорожный мост. Детство мое закончилось, судьба Вовки забылась, стерлась как старый рисунок.

Много лет спустя, довелось мне попасть в старый двор, зашла к Ленке Мартыновской, увидела за доминошным столом группу ребят. Один из них мне показался знакомым. Тот в центре большеголовый, вихрастый играл в шахматы со щуплым пареньком. Сразу узнала его, точно, Вовка Ефимов. Красивое, сдержанное лицо, тренированное, как у хорошего спортсмена, тело сильные руки. Подумалось, если он сейчас встанет из-за стола, увижу высокого, рослого парня.

Партия скоро закончилась, и Вовка действительно встал, крепко упершись сильными руками в стол. В глаза сразу бросилось несуразное, явное несоответствие между короткими ногами и мощным торсом спортивного телосложения. Над столом возвышался классический треугольник груди тяжелоатлета. А внизу…

Стало ясно, у Вовки протезы, короткие, неудачные обрубки. Они-то и делали его красивую фигуру непропорциональной и чуть уродливой. Вовка узнал меня сразу, я это поняла по его беглому насмешливому взгляду все тех же синих глаз, но кивнул он мне головой так невыразительно вяло, как делают из вежливости шапочным знакомым.

Нам было уже по семнадцать лет. От старых воспоминаний сердце в моей груди встрепенулось, но я успела нацепить маску, сделала лицо таким же равнодушным и безучастным, успев отвести в сторону теплый взгляд.

Вовка взял со скамейки палочку и пошел в сторону своего старого дома. Видно было, что таким скованным, деревянным шагом он ходит уже давно, приноровился и привык к протезам.

Прошло еще лет десять, и кто-то из одноклассников рассказал, что Ефимов успешно окончил институт, работает на крупном заводе главным бухгалтером, женился, у него замечательная жена и двое детей. В наши дни его переманила какая-то солидная фирма, процветает в каком-то совместном предприятии, занимается внешнеэкономическими вопросами.

Если бы не та детская трагедия, перевернувшая его жизнь, может, вырос бы Вовка обычным шалопаем, рано пристрастился к вину, и пропал в лихолетье жестоких дней, как давно сгинули многие другие ребята из нашего двора.

Просто в тот осенний день, когда мы пришли к Вовке домой, в прозрачном воздухе горько пахло костром и клены кроваво багровели, а наш одноклассник, мой детский друг на две головы стал выше всех нас, мужественнее и сильнее. И смотрел на нас с высоты своего горя и одиночества, как на маленьких неразумных детей.

 

Ирина Шатырёнок

 

Прочитано 613 раз
Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии