Четверг, 19 09 2019
Войти Регистрация

Login to your account

Username *
Password *
Remember Me

Create an account

Fields marked with an asterisk (*) are required.
Name *
Username *
Password *
Verify password *
Email *
Verify email *
Captcha *

Надежда Савчук. Молдова. Странный цвет моих волос… Новелла

  • Пятница, 02 августа 2019 10:14

Моя попутчица улыбалась. Так много рассказав мне о своём муже, о детях, она ждала, что  расскажу я. Ведь ехать ещё слишком долго…

Вдруг она спросила, почему у меня такой странный цвет волос… на височной части головы.  Я пролепетала что-то о каком-то заболевании.  Но разве я могу после лучезарной истории их семьи сказать правду. Всю? Вот так? Пусть даже человеку, с которым мы никогда не увидимся больше. Я немного поведала ей о том, кто мой муж, как мы познакомились, и, сославшись на усталость, растянулась на своей полке, даже закрыла глаза. Но сон не шёл. Мало того. Меня объяло чёрное покрывало тоски. Это всегда случалось, стоило лишь напомнить, даже просто намекнуть на то, что произошло когда-то. То даже не тоска, а ужас перед болью, которую испытала я совсем того не ожидая. Боль, ужас и даже последствия были настоящими…

История такова.  Лето 1994-го.  Мы – я и наш маленький сын – вернулись домой раньше срока на несколько дней. Так получилось. Проделав тысячу километров с севера на юг, обливаясь потом и задыхаясь в душном вагоне почти сутки, мы, наконец-то, были дома. Малыш, раскинув ручки, крестиком улёгся на ковре. Какой же он худенький, даже прозрачно-голубой.

Уставшая, искупав и уложив сынишку, я принялась за уборку. Пыль покрывала всё, а на полу, где заканчивался ковёр, уже собиралась клочками. Муж получит за такую грязь!  Но, в принципе, всё было как обычно, даже заметная дорожка по пыльному полу к телевизору от дивана и обратно. Валентин ненавидит заниматься уборкой , как будто я её люблю.

Я вышла на балкон, улыбкой приветствуя то, что оставила месяц назад. Мальвы отцвели, жаркий август иссушил траву.  

В прихожей раздался робкий звонок. Это был наш молодой участковый. Никогда не могла понять, что связывало их с мужем, но Егор часто заходил к нам, они подолгу беседовали, и называл он мужа «дядя Валентин», обращаясь на «ты». То ли мой Валентин молодел, то ли Егор напускал на себя солидность, но, когда они бывали вместе, разница в возрасте совершенно не была видна, а это всё-таки десять лет.

Я пила чай, поэтому и Егору молча сделала кофе. Он удивился, что я вернулась раньше, выпил кофе, запив его минеральной водой и сказал, что два дня не видел дядю Валентина.  Потом спросил, как обстановка в Западной Украине, где мы с сыном гостили у родных. Егор был чем-то удручён, а я постеснялась не спросить, что случилось.

– Произошло жестокое убийство на моём участке, недалеко от гаража дяди Валентина. Бомж, – он запнулся, – лицо без определённого места жительства, обнаружил труп девушки… подростка. Она почти взрослая была… – голос молодого человека дрогнул, – её убили где-то в другом месте, а здесь лишь выбросили, прикрыв тело ветками.

– Как её убили? – почему-то спросила я.

– Изнасиловали, а потом распороли живот… Ну да. Ещё она была найдена совсем нагая, без одежды. Перед смертью девушка употребляла спиртное.

– Какой ужас! – прошептала я.

– Скажите дяде Валентину, что… – Егор замялся, -  мне надо его кое-что спросить.

Он вдруг заторопился и ушёл, оставив свою синюю папку.

Моё хорошее и спокойное настроение улетучилось. До этого мне так хотелось прилечь и поспать. Взялась за уборку, чувствуя себя водорослью, которая колышется на дне спокойной реки. Медленно шатаясь из комнаты в комнату, я думала о бедной девушке, с которой так поступил неведомый изверг. А ведь она чей-то ребёнок! Чья-то дочь, кровинушка, плоть от плоти…

В комнате мужа собрала разбросанные вещи и, стараясь двигаться тише, подошла к нашей с мужем постели, сдёрнула пододеяльник (в жаркие месяцы мы укрывались только им) и … застыла. Вся простыня была залита уже засохшей… кровью.

Первые минуты я молча и неподвижно, словно в каталептическом припадке, стояла, ощущая, что моя кровь уходит куда-то из верхней части меня; потом кровь вернулась вместе с тошнотой, залив удушьем моё горло.  Я рывком закрыла постель. «Что это? Что за хрень?» – кто-то во мне постоянно задавал тот же вопрос.  Поднялись ли мои волосы дыбом – я не знаю, но у меня появилось странное ощущение болезненного сквозняка в голове.

Пискнул звонок входной двери. Егор вернулся за папкой.

– Что с Вами? На Вас лица нет! – прошептал он.

Так как тянуть с ответом далее было невозможно, я сказала первую попавшуюся неправду, а может это была полуправда?

– Муж мне изменяет!

– Этого быть не может! Дядя Валентин не такой… – Егор покраснел. – Вот моя жена тоже приписывает мне то, о чём я даже не помышляю. У меня ведь работа такая… Много дел… А она!.. Это не так! Ну… с дядей Валентином!.. Разберёмся!

Он ушёл. Я стояла и не могла сдвинуться с места. Надо разобраться! Во всём. Мало ли что? Валентин, должно быть, на дежурстве. Позвонила немедленно на работу мужа и, к моему ужасу, начальник охраны ответил, что Валентин не явился на дежурство по графику и не потрудился даже позвонить.  Это был удар в солнечное сплетение. Дыхание у меня пропало.

– Разберёмся! – сипло прошептала я.  Потом были наши три больницы. Я даже в дорогую клинику позвонила. Никто ничего о муже не знал. Да и знать, наверное, не хотел, но я получила телефоны моргов. Оказывается, у нас их три.  Третий морг был в железнодорожной больнице. Мне объяснили, что он «старого типа», но только туда свозили безымянные трупы и останки людей. Что значило «старого типа», я поняла, лишь спустившись в подвал. Тошнота была невыносима, так что хорошо, что я ничего не ела. Но оказалось, что плакала я преждевременно. Ни один из двоих, кого мне показали, не был когда-то Валентином.

Был уже вечер. Бедного нашего мальчика я, разумеется, таскала с собой. Он не жаловался, со страхом глядя в мои заплаканные глаза. В голове помимо боли поселился страх того, о чём боялась даже подумать.  Поднявшись наверх после удушающего подвала, я увидела малыша плачущим и утешающую его грузную тётку в белом халате,  которая не преминула назвать меня «безголовой дурой» за то, что я сказала ребёнку, мол, иду «искать папу в царство мёртвых».

День догорал кровавым закатом.

Мне не удалось прошмыгнуть мимо тех, кто сидел в нашем дворе на лавочке. По тому, как они замолчали, я догадалась, что речь вели обо мне, вернее, о нас… Соседка, тётя Франя, как её все называли, прямо перекрыла мне дорогу к бегству,  и я не успела шмыгнуть в подъезд.

– Вчера твой муж мне снова нагрубил! Идёт, шатается, но перегаром от него не несло… Смотрю, а у него все руки в крови!  Посочувствовать хотела, а он как рявкнет: «Что вы таращитесь на меня, бабушка!»  Наркоман он у тебя, что ли?..

– Разберёмся! – хрипло произнесла я и попыталась пройти мимо неё, но нас было двое - я и малыш – пришлось остановиться.

– Так вот разберись, пока другие не разобрались! Убийство тут у нас произошло.  Сумка у него была ещё большая с собой… – тут соседка отступила, а я не смогла сдвинуться с места. Меня словно сильно придавили к стене, как гусеницу, и я, расплющенная, стояла с открытым ртом.

Когда она ушла, малыш потряс мою руку, и мы поднялись в квартиру.

–   А где папа? – жалобно спросил он, а я в ответ завопила, будто не в своём уме: «Замолчи! Вечно ты меня позоришь! И возле морга ревел, словно из пелёнок только что!» Потом на меня нахлынуло раскаянье и я, рыдая, начала просить прощения у сына.

Вдобавок ко всему я обнаружила, что деньги у нас закончились. В шкатулке как их не было тогда, когда я уезжала, так и нет. А малышу надо кушать. Я искала крупу, хоть какую-нибудь, чтобы сварить кашу. Всё то, что дала нам бабушка в дорогу, мы съели.

Когда я снова позвонила в полицию, малыш уже спал. Мой милый сынок, за что тебе выпало такое?  Я подумала: «А вдруг Валю уже арестовали?» – и беззвучно разрыдалась.

Нет. Никто ничего о нём не знал и не слышал. Пока готовила скудный ужин, немного успокоилась. Поставила раскладушку на кухне и легла, постоянно прислушиваясь: не звонит ли  телефон.

Но спать я не могла.  Непонятно что болело и стоило дремоте подступить, сразу начинала видеть одно и то же видение: – меня казнили бамбуком, привязав за руки и за ноги; обнажённой спиной я чувствовала шершавую почву, а потом побеги гигантского злака росли сквозь меня … Пытаясь закричать, я просыпалась… И так раза три.

Я вышла на балкон и была поражена.

Какая красивая ночь!  Луны не было. Крупные звёзды мерцали на всём небосводе. Вокруг стояла звенящая от пения сверчков тишина. Бесшумно скользнула летучая мышь. И если бы не светящийся одинокий фонарь на столб – казалось бы, что я совсем одна в сказочном лесу и мне совсем не страшно…

Вдруг почему-то мне подумалось о том, что летучие мыши в наших широтах совсем безвредны, наоборот: ловят комаров и всяких кусак… А вот в Латинской Америке – они  –вампиры, сосут кровь у животных и, наверное, у зазевавшихся людей… Откуда я это знаю? Где-то читала?  Сосут кровь у живых существ… Кровь. Кровь!  У него же руки были в крови!  О! Зачем я подумала об этом?!!

Схватившись за голову, я пыталась остановить мысли, чтобы не сойти с ума. Как же я сразу об этом не догадалась?!!  Немыслимо!  Валентин! Так это ты?!! Только сейчас я ощутила весь ужас того, о чём говорила тётка Франя…

Потом я глотала валерьянку, без воды, просто, чтобы не дать выскочить моему сердцу из грудной клетки…

И всё-таки спокойствие пришло. Холодное спокойствие.

Спокойно. Мой муж – убийца. Иначе здесь ничего не объяснишь… Загадочное исчезновение… Как и почему это произошло? Подумать надо… Нет! Что-то здесь не так.

Что я скажу маме?!  Ведь она с самого начала была против того, чтобы я выходила замуж за Валентина. Почему? Да потому! «Кто он? Ты его совсем не знаешь! Он – чужак, который утащит тебя к чёрту на кулички! Не делай глупостей!» - так говорила мама, когда я позвонила и сказала ей, что приеду не одна, а с женихом. Я промолчала и сделала по-своему.

После окончания техникума я проходила действительную военную службу.  К слову сказать, у меня был жених в ту пору. И не Валентин. Мама была также и против Артура Николаева. И тоже говорила, что тот «утащит меня в далёкую Алма-Ату», что он хочет жениться на мне, чтобы «ему легче служилось». Мы не расписались, как того хотел Артур; он демобилизовался и уехал домой без меня, у нас завязалась переписка, иногда он вызывал меня на переговоры и числился моим женихом вот уже второй месяц, живя в Алма-Ате.

Появление Валентина в моей жизни было неожиданным. Ольга Чаплыгина попросила пойти с ней в госпиталь, где находился на излечении её жених Андрей. Мы ошиблись этажом и попали в 18-е отделение. Там выздоравливали после тяжёлых ранений наши бойцы, воевавшие в Афганистане. Но мы этого не знали. Я смелая и первой открыла дверь. А там…  В просторном коридоре старого здания госпиталя были парни сплошь без рук, без ног… Некоторые на костылях, иные в креслах-каталках, человек пятнадцать. Они во что-то играли. Возможно, просто кидались тряпичным мячом.  Мы с Олей были в военной форме.  Молодые люди все также застыли, как и мы, поражённые увиденным.  «Мальчики! – сказала я громко. – Помогите заблудившимся! Где 9-е отделение?» Тут они все загалдели и ринулись нам помогать.  Доблестные воины вели себя как дети…

А потом… Был короткий звонок от Андрея, жениха Оли. Он звонил дежурному нашей части и, когда я взяла трубку, спросил, не могла бы я посетить героя из 18-го отделения. Тот очень просит. Я удивилась, но задала единственный, ничего не значащий вопрос:  «Он без рук или без ног?»  «Валентин потерял ногу», - Андрей больше не мог говорить. 

Стоит ли считать случайной нашу с Валентином встречу в этой жизни?

Нет. Дело в том, что я – очень глупое существо.   Все девушки обычно ждут принца. Каждая своего.  А я ждала героя.  Настоящего, опалённого войной. В газетах появились первые заметки о боях в далёком Афганистане. Мы читали их, и как-то даже не верилось в то, что где-то мать оплакивает сына в «цинковом гробу». Среди офицеров иногда возникали разговоры об «Афгане», но меня они как-то не касались…

Артур не был героем.  Он был маменькиным сынком, который почему-то решил на мне жениться. То был «красавчик, блондинчик и пустомеля», как говорили о нём наши девушки. Меня он называл очень романтично: Цветок Пастушьей Сумки. Это после того как я сказала, что больше не намерена терпеть его плохое поведение и жалоб офицеров. «Мы расстаёмся!» – кипела я. Он молитвенно вскинул руки: «О! Роза моей жизни!»  (Вот пустомеля!) «Я не роза! Понятно!»  «Хорошо! Не злись! Ты мой Цветок Пастушьей Сумки!» Даже странно вспоминать всё это.  Может, то не со мной было?

Но я и представить себе не могла, что герой может быть без ног или без рук…  Тогда испугалась не на шутку. Ещё чего! Почему мой герой должен быть безногим?  В сновидениях он спешил ко мне иногда даже с автоматом, ещё не вычищенным после боя, открывал дверь, и я со слезами счастья бросалась к нему на грудь… Но чтобы мой герой и на костылях, без ноги?!... Однако, «приглашение» не давало мне покоя. Кто он? Может сирота и не имеет родителей?  На третий день, прихватив с собой баночку сметаны и печенье, я потопала в госпиталь.  Мы познакомились, поговорили… Парень как парень. Ну, разве что немного какой-то по-детски наивный. Взял с меня слово, что я ещё приду. Однажды он на костылях сбежал в самоволку и пришёл к нам в гарнизонное общежитие, где умудрился в моё отсутствие объявить всем будто я его невеста.  Когда мы остались одни, я сказала ему материнским тоном: « В таких случаях полагается подумать!»  Валентин ответил мне, что он думал, думал всю ночь…  Я не могла не рассмеяться и простила ему его выходку.

Как бы там не было, но только такая дура, как я, могла дать втянуть себя в этот круговорот.  Мои девичьи мысли почему-то заполнил парнишка на костылях. Как он? Прошла ли температура?  Прижилась ли спица, которую ему вставили в остаток ноги?  Не отказывается ли он снова от обезболивающего?  Глупец!  Он уверял, что это делает, «чтобы не стать наркоманом». Зачем страдать зря?  Все эти недели я ходила в 18-е отделение, словно на вторую службу. Однажды не пришла, потому что была очень занята (ведь я училась заочно в институте), так Валентин умудрился всю ночь сидеть в холле «на нашем месте» и ждать моего появления.  Потом меня вызвал к себе доктор и заявил, что, мол, если это для меня развлечение, то лучше бы было не приходить вообще, на что я очень осерчала и ответила, что «очень занята и развлекаться мне некогда». Так я стала невестой моего героя.

Сознание Валентина, по-моему, тогда ещё не достигло даже раннего подросткового возраста.  Он непрерывно всем хвастался, что я его невеста, а мне стыдливо признался, что никогда не целовался с девушкой. Мы поцеловались, и он сказал фразу, которую я буду повторять всегда, когда речь пойдёт о моральном поведении молодых поколений, которые сменяли друг друга и так удивили нас своей беспринципностью. Мой герой сказал: «Мы поженимся и будем спать вместе!»  Артур ведь тоже понимал, что заполучить меня можно только после ЗАГСА, но всё-таки… Его руки постоянно норовили оказаться там, где не положено, когда мы оставались одни.

Я не пошла на объяснения с Артуром. Затаилась и, ни с кем не советуясь, решила выйти замуж за Валентина. Поначалу скрывала всё и перед всеми. Что всё? Ну, например, родителям я не сказала, что мой избранник лишился ноги в Афганистане, что он контуженый… «Зачем это кому-то знать?» – так думала я.  Но стоило ему пройтись без обуви по дощатому полу в доме моих родителей, как всё и открылось. Навсегда запомнится мне глухой стук его протеза по деревянному полу и зловещая тишина, повисшая в комнате, а потом громкий шёпот рассерженной мамы, стоило только Валентину выйти в другую комнату: «Знаешь, что! Ты ещё не старая дева, чтобы кидаться на инвалида! Отвези его туда, где взяла, если между вами ничего не было!» «Всё было!» – солгала я. А быть то ничего и не могло.  Там в госпитале доктор пригласил меня в свой кабинет, усадил напротив и начал расспрашивать о нас с Валентином. А потом так и выпалил, что «учитывая характер ранения Валентина и то, что специально ради того, чтобы прооперировать его из Ленинграда прилетал профессор Шегинский… И так далее… Валентину сейчас противопоказана близость с женщиной».  Я покраснела до корней волос и произнесла прерывающимся от негодования голосом: «Что Вы позволяете себе, доктор?! Я честная девушка и мы ещё не женаты!» «Простите меня! – мягко сказал он. – В таком случае я тем более должен был с Вами поговорить. У вас всё будет хорошо в ближайшем будущем. Дети у вас будут».  «А что их должно было не быть?» – с тоской подумала я, но быстро овладела собой. Потом оказалось, что мой глупый Малыш (так называла я Валентина за то, что его рост был 1,85 метра, а мой 1,54 соответственно) всем постоянно говорил, что он «почти женат». Итак, я пошла на то, чтобы опорочить себя перед родной матерью. Мы с Валентином тогда уехали от родителей очень быстро и я, обычно уезжавшая из дома с объёмными сумками всякой вкусной еды, приготовленной мамой, не взяла даже куска хлеба. По выражению лица моего Малыша я поняла, что он всё слышал. Но я упорно всё делала по-своему. Мысленно посмеялась над Артуром, который так добивался, чтобы затащить меня в койку, что даже решил жениться. А я! Как и все наши девушки, мы берегли свою девственность, потому что потом как «доказать мужу, что ты была с кем-то одним, а не с целым взводом или ротой». «Шутки шутками, но мы ведь не разведёнки», – говаривали наши. Лично я ещё боялась нашего гинеколога, очень пожилую Фаину Абрамовну, у которой мы все проходили каждые три месяца диспансеризацию. Что-то заполняя в карточке, она молча вытягивала сухонькую руку, на которую одевала великоватую резиновую перчатку, показывая на кресло, на которое нам так не хотелось залазить, и неизменно спрашивала: «Замужем?» Как же было возможно оказаться не девственницей? … Я горестно вздыхала, глядя, под стук колёс на спящего Малыша. Почему пришлось солгать маме? Неужели я готова ради этого человека даже очернить себя? И я всплакнула.

Как водится, если есть два жениха, то обязательно появится и третий. Затаившись и ничего не объясняя Артуру, я старалась вычеркнуть его из своей жизни, хотя наши девушки упорно называли «моим» и удивлялись тому, что я «творю», хотя «возраст меня не поджимает». Все были против Валентина, моего Малыша. Ко всем бедам он был моложе меня на два года.

Дело было в том, что ранее мне нравился человек, старше меня на пятнадцать лет, – майор Южин. Он был разведён. Буквально перед моим прибытием в часть случилась трагедия. Красавица-жена майора предала его и изменяла на глазах у всей части с молодым лейтенантом. Она с Южиным (или он с ней) развелись. Майор сам по себе был человеком жёстким, а после таких задевающих его честь событий стал обозлённым, подчинённые от одного его взгляда трепетали. Свои служебные обязанности Южин выполнял безукоризненно и этого требовал от других. Однажды, пробегая мимо батареи отопления в штабном коридоре (я тогда проходила действительную военную службу в качестве помощника начальника финансовой части) просто так постучала линейкой и получилась симпатичная мелодия: «Тум-тум-тум!» Я подняла глаза, а там – майор Южин. У меня всё сжалось от страха внутри. Его недавно назначили начальником штаба.  И вдруг он улыбнулся и даже глаза изменились, словно передо мной был другой человек. Да, именно с того момента мы поглядывали друг на друга, особенно я на него. Это всё к делу не относится. Наступил день, когда, согласно поданным мной и Валентином заявлений, мы должны были пожениться. Чтобы попасть на собственную свадьбу, необходимо было написать рапорт о краткосрочном отпуске в связи с бракосочетанием.

Я навсегда запомнила тот день… Стучу в дверь, майор Южин разрешает мне войти и вдруг радостно поднимается из-за стола и идёт мне навстречу, нежно берёт меня за руку. Он, оказывается, давно со мной хотел поговорить. Не решался. Ему предложили должность по обеспечению связи дипломатической миссии в одной из стран Центральной Африки. «Выходите за меня замуж» – говорил он мне. А я протянула ему рапорт.  Владимир Сергеевич покраснел и растерялся. Я прошептала: «Поздно». «Но ведь Вы ещё не замужем» – тихо произнёс он. «Мой жених воевал в Афганистане, получил очень серьёзное ранение…»  Тут Южин выпрямился во весь свой высокий рост, резко подошёл к столу, размашисто подписал рапорт и, не гладя на меня, вышел из кабинета. Я поспешила за ним…

Стоит ли говорить, что в ту ночь я не сомкнула глаз: плакала.  А раньше Южин не мог мне всё это сказать?  И сама себе отвечала: тогда уже был Валентин. «О чём ты, рыдаешь, дура?» – спрашивали одна половина меня у другой, которая была «за Валентина». О дипмиссии? Выбора ведь всё-таки не было. Я знала, что если оставлю Валентина, то не смогу жить с этим. Поэтому утром, приняв холодный душ, привычно вошла в строевую часть и отдала подписанный Южиным рапорт, чем очень удивила своих сослуживцев. Ведь все знали, что я собираюсь замуж за Артура Николаева. Тайком посматривая на Южина, огорчалась: он меня не замечал больше.

Как бы там ни было, мы с Валентином поженились. Я не вспоминала о дипмиссии. Даже когда начались наши тяжёлые годы безденежья. Иногда думала о майоре, вернее, он уже давно стал подполковником и не уехал за границу, так как не был женат.

Надо сказать, что мама, которая была против моего замужества, очень скоро после нашей с Валентином свадьбы скомандовала, чтобы я немедленно «бросала всё и следовала за мужем». Мне не хотелось оставлять друзей и город, где уже прижилась, но Валентин не выполнил своего обещания, которое дал перед свадьбой о том, что мы «будем жить в Украине».  В тоске я собирала скудные пожитки, всё моё приданое (новое постельное бельё, посуда и т.д.) давно было переправлено в далёкий и чужой для меня город в Молдавии. Мои сослуживцы выхлопотали идентичную должность в части, которая дислоцировалась в городе, где жил Валентин, и я вскоре переехала к мужу. После госпиталя мой Малыш не поехал отдыхать в санаторий в Крыму, а сразу же нашёл какую-то работу (автослесарем он больше работать не мог) и мы счастливо зажили вместе.

Первые несколько лет детей у нас не было, как, оказалось, по вине моего недоразвитого организма. Я подлечилась, забеременела и, с трудом  выносив, еле родила нашего единственного ребёнка.

Я помню годы до рождения Тимки, – беззаботные, наполненные разными идеями Валентина. Ни одного выходного дня мы не сидели дома. Он срывался с постели рывком и, прыгая на одной ноге, смотрел на градусник за окном: «Подъём! За бортом корабля 60 градусов по Фаренгейту!» Мне приходилось, одеваясь, быстро подсчитывать температуру за балконом по Цельсию.

Я не могу сказать теперь, сильно ли тогда любила своего мужа.  Из-за тех событий вообще не представляла, как мне относиться к нему, к моему Валентину, к тому, который когда-то покорял меня своей нежностью, который был невинен как ребёнок, и смешил меня тем, что восторгался моей маленькой обнажённой грудью.

Так неужели это он убил девушку, жестоко изнасиловав её?

Немыслимо. Если бы просто изменил, я бы, может, не простила, но со временем поняла бы. Ведь я его первая девушка, первая женщина. А мужчины, должно быть, хотят разнообразия…

Валентин – коммунист. И хотя КПСС разогнали, он остался коммунистом.  Иногда на него нападала агрессивность. Например, по отношению к американцам.  Он рассказывал о базах на границе с Пакистаном, где американские инструкторы готовили головорезов, истреблявших наших пацанов. Угрюмо произносил: «Мочить надо всех янки, которые лезут туда, куда их не просят!»

Значит, он способен убить невинную девушку?

Почему я этого не замечала? Да, агрессивность была чертой его характера. Однажды Валентин заявил, что он – марксист.  «Да ты и «Капитал» в руках не держал!» – посмеялась я. Слово за слово, я начала рассказывать всё, что помнила из «Капитала» Маркса, особенно о детском труде, об обездоленных детях лондонских трубочистов (сажотрусов – как говорят на украинском). Он попросил принести ему «Капитал», долго и с трудом его читал, а потом сделал вывод: «Богатых надо мочить! Они порабощают детей». «Да успокойся ты! Это было сто лет назад! Сейчас многое изменилось!»  Но он так разошёлся, что я не могла его урезонить.

Значит, мог совершить убийство?

Я копалась в нашем прошлом и не могла найти ответ: мог мой муж убить невинную девушку?.. Или не мог?  Да, были у Вали проявления жестокости.  Он ударил собаку, которая с лаем бросалась на него, своей тяжёлой тростью. Выжила ли она, несчастная? А эта странная любовь к кошкам… Стоит ему увидеть кошку, тут же принимается её гладить. 

Он бывал жестоким и со мною …

Дело в том, что с самого детства я люблю писать о чем-нибудь. Писала рассказы, небольшие повести, дневники. Но таланта у меня нет, иначе я никогда бы не стала учиться в экономическом. Был бы талант, он бы победил, и я бы убедила маму, что хочу быть журналистом, жить без этого не могу. Мама говорила: «Журналистика не накормит! Быть журналистом какой-то захудалой газетёнки!»  Неважно теперь это всё. Японцы не зря говорят: «Сын рыбака должен быть рыбаком».  А дочь бухгалтера?

К чему я веду? К тому, что я писала всегда, везде; потом это куда-то девалось, утрачивало свою актуальность. А вот повесть «Женитьба капитана Калужина» почему-то никак не терялась. Я любила перечитывать свою же писанину о сослуживцах, о нашей юности… Никогда не думала,что Валя найдёт эту тетрадь.

У нас было плохо с деньгами и не было туалетной бумаги. Вот тогда-то я и обратила внимание на то, что листы бумаги в туалете мне очень знакомы… Это была моя повесть. Она лежала вся истрёпанная, разорванная пополам на бачке от унитаза.  Валя, как ни в чём не бывало, посмотрел мне в глаза: «Ты не писатель. Но я это прочитал. Кое-что узнал о тебе. Так вот! Не вздумай писать о госпитале, о наших! Получишь!» Моя обида не проходила много лет, и я больше не целовала его со словами: «Ах! ты мой любимый Малыш!»

Но разве это повод считать, что Валентин мог стать убийцей?

Я сама когда-то хотела убить. Тогда, в троллейбусе.  В среднюю дверь вошёл бомж. Он был с тощей собакой, которую держал на верёвке, и от него очень дурно пахло. Кондуктор остановила троллейбус, и пропащему человеку пришлось сойти. Он стал бить несчастное животное, топтал его ногами, а бедолага лишь вертелся на короткой привязи и плакал, переходя на вой. И я плакала, отдаляясь в уезжавшем троллейбусе. Дай мне тогда в руки автомат, и я бы убила. Убила бы! Убила бы… Я не думала тогда, что, возможно, этот потерявший себя человек стал жестоким из-за своей судьбы.

Валентин не умел проигрывать. 

Однажды в сентябрьский день, когда трепетало золотыми листьями молдавское осеннее лето, мы были за городом. Поехали пострелять из пистолета Миши Опера; он тоже из наших, из «афганцев». Миша попросил Валентина починить его «Макарова», что-то там по глупости натворил с предохранителем. Муж сделал всё как надо, где-то раздобыл патроны и мы, по-быстрому, пока опер не одумался, решили пострелять. Я стреляла лучше. Валя разозлился. И хотя до этого нежничал со мной, целовал, закапывал в листья, на которых мы лежали, глядя в синее небо, вдруг позволил себе даже кричать на меня.

На этом мои мысли остановились. Я вспомнила тот счастливый день так отчётливо, что мне почудилось, будто снова ощущаю аромат, исходивший от тёплых жёлтых листьев…, слышу победный, звонкий треск стеклянных бутылок, в которые я попадала…

Я разрыдалась.

А когда успокоилась и подняла голову, то была удивлена: на горизонте поднималась большая, круглая, кровавого цвета опоздавшая луна.

«Господи! – застонала я. (К Богу тогда я почему-то обращалась на ВЫ) – Я не смею Вас ни о чём просить. Помню, что в институте мой реферат по предмету «Научный атеизм» был признан самым лучшим. Меня обязали выступить с ним. И я, без зазрения совести, глядя поочерёдно в устремлённые на меня две сотни пар глаз, доказывала, что Вас нет. Это была ложь. Потому что я крестилась тайно в туалете перед каждым экзаменом. Мне не везло. Я вытягивала всегда самые нежелательные билеты, или те, которые плохо знала. По этой причине приходилось учить всё. И я старалась. Много учила и получала заслуженные пятёрки. Я знаю, что Вы – есть! Иначе как объяснить то, что произошло в моей жизни?  Не терплю пьющих. С раннего отрочества я часто повторяла одно и то же: «Мой муж пусть уж будет лучше калека, но лишь бы не пьяница!»  Так разве не Ваш промысел, Господи, то, что моим суженым стал Валентин. «Суженый, мой суженый, суженый-контуженый!» – так иногда напевала я, если муж меня чем-то раздражал. Но вообще-то, Господи, я очень рада всегда тому, что у меня непьющий муж. Он, как правило, развозит на своём «Запорожце» подвыпивших собратьев-«афганцев» (теперь, должно быть, надо говорить: «развозил»; ведь то, что произошло, поставило жирную точку на его будущем). А я, Господи, не знаю ни одной молитвы наизусть. Но, если бы Вы сжалились надо мной, над нами, то…  Но я не смею просить у Вас, недостойна… Я не о себе печалюсь. Наш сынок будет расти и кровавой нитью потянется за ним, через всю его жизнь преступление отца… Но ведь он ни в чём не виноват! Знаю этот мир. И не спасёт его наш с ним отъезд в дальние края, который я задумала…» – я плакала долго, безутешно и мне стало легче.

После, глядя на предрассветное небо, мне почудилось, что Валентин где-то рядом. Что-то похожее на жалость шевельнулось во мне. Может он, просто-напросто, сошёл с ума?  После контузии такое бывает. Меня это не обрадовало, но успокоило.

«А! Это ты. Зачем ты это всё натворил? -  я говорила вполголоса и больше не плакала. – Ты, негодный человек, о сыне подумал? Что его ждёт в будущем?  А, может, ты – маньяк?! И по этой причине не рассказываешь мне ничего о том, как ты воевал там? За что тебя наградили орденом Красной Звезды?  Почему твои друзья мне так много рассказывают об Афгане, а ты – нет?!

Мне никто не советовал выходить за тебя замуж. Да! В эту минуту мне трудно сказать, любила ли я тебя так, чтобы перешагнуть через советы всех близких и неблизких мне людей. Я совершила такую глупость, за которую, должно быть, будет расплачиваться даже наш сын. Слишком много носилась с тобой. Что ты сотворил с нашей жизнью?!

Меня не пугала нищета. Я терплю недоедания, забыла, что такое покупать новую одежду, вместо second-hand.  Наш малыш никогда ничего не просит ему купить. Разве это нормально?

Я поддержала тебя, когда ты месяцами жил в палатках, и вы не давали снести памятник Ленину. Хотя его всё-таки убрали с центральной площади, но это была «твоя борьба». Ты был уволен за принадлежность к обновлённой коммунистической партии, которую ты с единомышленниками создал. И тогда я тебя оправдала, полностью став на твою сторону. Ты не знаешь того, что я встречалась с директором вашего предприятия. Ходила просить за тебя. А он, в недалёком прошлом член КПСС, так откровенно мне всё и рассказал, что вызвал тебя и предложил два варианта: либо выходишь из партии и никогда больше не распространяешь среди рабочих газету «Коммунист», либо пишешь сейчас же заявление на увольнение. И ты выбрал увольнение…  Орала я на весь дом: «Ты – одноразовая вещь! Твои коммунисты использовали тебя, а теперь выкинули на помойку!!!»  Ты ответил с расстановкой, по слогам: «Мы все – одноразовые вещи. Нас всех используют и всё. Но я – коммунист и предпочитаю, чтобы меня использовали наши! Наши!!! Поняла!?»  Да, поначалу я кричала и плакала, когда узнала от посторонних, что ты уволен, потом смирилась.

Сожалела, что приходилось распекать тебя из-за денег. Помнишь, Паша Герман принёс тебе для починки какой-то пистолет, пообещал много денег за это. Там пуля застряла в стволе.  Денег не было совсем, но ты отказался это делать. Паша тебя «придурком» и «нещебродом» обозвал, так и сказал, что «умелые руки придурку достались». Ведь я тогда не разобралась, нужда в деньгах была сильная. А ты был лучше меня. Ведь деньги «любой ценой» – это плохо. Поди знай, где работал этот ствол.

Я гордилась тобой!  Когда тебя позвали на торжественный вечер, посвящённый Дню Советской Армии (если можно было это так ещё назвать) – 23 февраля, ты поначалу не хотел идти, а я тебя уговорила. Там, как оказалось, раздавали денежную помощь от одного преуспевающего бизнесмена нуждающимся инвалидам войны в Афганистане. Когда прочитали тебя в списке, ты не поднялся и не вышел на сцену. Они решили принести тебе сами, а ты громко послал их (хорошо, что без мата): «Я помощи не просил! К тому же, у предателей не беру!» То было нечто. Весь зал притих. Бизнесмен когда-то был первым секретарём горкома комсомола, а потом такие статьи в газетах писал о КПСС, о комсомоле, что грязнее пасквилей не найти.  Я то поняла, что ты имел в виду, а твои друзья-«афганцы»  тебя осудили и  шептали в зале: «Не обращайте внимания, человек контуженный!»  Я вся зарделась от гордости за тебя: так им! А они утешали меня: «Ну ты не расстраивайся! Он же контуженный!»  Глупцы! Я гордилась тобой!

…Когда пришла в себя, солнце уже припекало во всю. Город давно проснулся. Рядом стоял наш малыш, худенький четырёхлетний мальчик, как отец, высокий в ногах. Он улыбался.

– Мама! Ты так спишь? А я всё ищу, ищу: где ты! – он подошёл и прижался ко мне.

– Не знаю, как получилось, сынок! Мой милый мальчик! Ты моя единственная радость! – я тоже заулыбалась. – Мы сейчас пойдём к одной знакомой тёте, чтобы одолжить денежки!

И на самом деле мне стало как-то спокойно. Ещё надо доказать, что Валентин убил несчастную…

Однако во дворе нас ждал сюрприз. На доске объявлений и на фонарном столбе висела какая-то новая …  Стоп! Что это?! Мне не понадобилось одевать очки.  Это был фоторобот. Странный какой-то. Но одно очевидно: то был Валентин!  И надпись соответственно: вверху – «ФОТОРОБОТ»; внизу – «Внимание! Разыскивается опасный преступник!» и так далее…  А сынок наш вдруг как закричит: «Мама! Мама! Это же папа! Папа!» Я сжала его ручку так, что он расплакался, и мы понеслись обратно домой.

Дома я грозно склонилась над ним: «Это не папа! Ты понял! Смотри мне в глаза! Ты понял?! Ещё раз услышу, – получишь!»  «Хорошо, мамочка!» – пролепетал Тимка. Я обессиленная подошла к окну и выглянула во двор. Меня не было видно за занавеской. Там стояли наш молодой участковый и тётя Франя.  Егор сорвал фоторобот с фонарного столба и, размахивая им, что-то говорил, потом даже прикрикнул: «Вы мешаете следствию! Кто это сделал, – будет нести ответственность!»  Когда молодой человек  ушёл, тётя Франя плюнула ему вслед и громко сказала, что даже я услышала: « Ну где справедливость?!  Выгораживает своего дружка!»

Я с тоской подумала: «Надо рассказать Егору всё! Пусть молодому будет маленький плюс к его карьере…»

И всё-таки вышла из дому одолжить денег, заперев сына одного в квартире, а когда возвращалась, то ни одного листа с «фотороботом» я не видела. Зато в голову пришла, пусть не гениальная, но очень своевременная мысль: «Валентин мог совершить подобное неосознанно… Он ведь контуженный». От этого легче не стало, но появилось призрачное очертание ясности в этом чудовищном происшествии.

«Стоп! Мне необходимо обследовать гараж! Возможно, там есть ответы на все мои сомнения. Преступление мог совершить человек «не в себе». Иначе как объяснить то, что он тело спрятал в кустах, тут же за стенами гаража. Да и всё было сделано «палено», раз бомж тут же наткнулся на заваленный ветками труп несчастной…» – так думала я. Приняв решение, дождавшись позднего вечера, тщательно уложила сына спать, почитала ему сказку и двинулась в путь. Иной раз мне бывало страшно ходить по пустынным улицам после полуночи, но не сейчас.  Несчастье, свалившееся столь неожиданно, сделало меня бесстрашной. Это я поняла ещё в морге. Прихватив с собой фонарик, который Валентин запрещал мне трогать по непонятной причине, я смело вошла в ночь…

Песня сверчков всё также звенела в душном воздухе. Было темно. «Я виновата перед мужем. Имею в виду нашу с ним близость (терпеть не могу иностранное слово «секс»). Моя работа в должности главного бухгалтера совсем доконала меня. Иногда Валентин, обнимая меня, звал к себе: «Ну, оставь всё это! Приди ко мне!» «Хорошо!» – спешно говорила я. – Вот сейчас будет готов борщик, приду!»  А сама медленно возилась на кухне, украдкой заглядывая в комнату супруга: не спит ли ещё? Здесь ничего личного. Я устаю, как больная лошадь на пахоте и мне на эти «любовные игры» нет времени. «А надо было находить!» – так думала я, следуя в гараж Валентина.

Меня посещали странные видения иногда. Вот и сейчас мне почудилось, что я вижу Валентина, сидящего за кухонным столом. Он склонил голову… Да! Было такое! Когда уничтожили нашу Родину – СССР. Валентин обвинял тех, которые так нагло обворовывали нашу страну, а наворовав – не смогли пользоваться преступными благами. По этой причине им надо было упразднять всё, что попадалось под руку. Главное, наши идеологические устои и  нашу память. «Почему мы промолчали?! – выкрикивал он. – Почему с оружием не встали на защиту нашей Родины?»  «Мы – аполитичны… У нас не было демократии», – я погладила его по голове. Мне было также тоскливо.  «Ты что, телевизор насмотрелась! Пошла вон! Демократию ей подавай! Наешься ещё демократии! Они разворуют всё! Ложью заклеймят нашу историю!» – муж орал, а я умолкла, потому что разделяла его мысли.

К воротам гаража прошла без приключений. Даже ни одна несчастная собака не повстречалась мне на пути; хотя они обитали здесь, худые, никогда не наедавшиеся досыта и всё же доверчивые к людям.

Гаражные ворота открылись бесшумно: здесь Валя был рачительным хозяином.  Нащупав рукой «сигнализацию», повернула рычажок, – мне совсем не хотелось, чтобы мою ногу пронзила стрела. Это всё сконструировал Валентин на случай «несанкционированного вторжения» в его владения. Я говорила, что это незаконно, но он и слушать не стал.  О том, как выключать «сигнализацию» я подслушала однажды, когда Валя посвящал в тайны своих чертогов Егора. Егор также отчитал его по этому поводу, но «дядя Валентин» не принял никаких мер, судя по всему. Луч фонарика скользил по бетонному полу. Наш «Запорожец» – «боевой конь» Валентина был на месте, что вызвало у меня удивление. Я старалась не пропустить ничего. Коричневые, равномерно расположенные капли не оставляли никаких сомнений. Это была кровь. Моё сердце остановилось. Но мне хватило сил пройти по страшному следу до конца. Он тянулся сначала от ворот гаража к дверям «Запорожца», сиденье которого также было перепачкано кровью, а потом следовал вглубь. Там луч фонарика остановился на ворохе цветастого тряпья, перепачканного кровью. «Она была найдена совсем нагая, без одежды» … – мне вспомнились слова Егора.  Это её одежда! Мужество меня покинуло, и я бросилась прочь… Бежала долго, а когда силы иссякли, упала на землю. Мне хотелось одного – умереть! Но ведь это совсем непросто, когда так нужно…

Я подняла голову. Там, далеко на горизонте снова поднималась кровавая луна. И эти сверчки… Вселенной всё равно, буду я или не буду…

Всмотревшись в небесную гостью, я сказала: «Оставьте все меня в покое! Оставьте меня!» Повторяя одно и то же раз десять, я перешла на крик и, повинуясь неведомо чему вдруг заорала: «А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!» То был вопль ужаса, который уже третьи сутки жил во мне и вот выплеснулся, словно смертельный яд из хрупкой колбы, заставляя затихнуть в страхе всё вокруг… Когда я умолкла (просто что-то закончилось внутри меня), залаяли обездоленные, никому не нужные друзья людей – собаки; засветились окна близлежащих многоэтажек…

Я устыдилась того, что натворила. Осмотревшись вокруг, побрела обратно в гараж.

Теперь уже было всё бесповоротно кончено.

Не находя в себе сил, чтобы туда войти, я села возле гаражных ворот… Должно быть,  моё сердце умерло…

Когда кто-то меня тронул за плечо, я даже не вздрогнула. Подняв голову, увидела Егора. Он был без фуражки и с галстуком, висевшим  на одном зажиме.

«Я знаю убийцу!» – хотела произнести я, да вот голос пропал.

– Что Вы здесь делаете?! Одна среди ночи?! –  молодой человек  недоумевал.

– «Я знаю, кто убил!...» – подумала я, а произнесла:  «Гараж надо закрыть!»

–Вставайте! Дядя Валентин нашёлся! Тимка плачет дома один! – Егор с силой тряхнул меня за плечи.

«Я знаю убийцу!» – эта мысль не давала мне сосредоточиться.

– Дайте же мне ключи! Что с Вами происходит?! Вы меня слышите?!! – он перешёл на крик. – Валентин нашёлся! Ваш мальчик один дома и плачет!

Моё возвращение протекало медленно, но я повиновалась, встала. Вскоре Егор нашёл ключи и фонарик.

– А где ОН? – медленно и тихо спросила я.

– Ну, наконец-то! Валентин в реанимации!

– Что он там делает? – голос ко мне ещё не вернулся и я шептала.

- Он чудом остался жив!  Идите домой! Завтра всё! – молодой человек не мог скрыть своего раздражения. – Ваш муж попал в аварию!

– Где это произошло?! Как? Машина же на месте!

– Ну не останавливайтесь! Пойдём быстрее! Расскажу всё по дороге. – Егор размашисто шагал по дороге, а я семенила за ним с мыслями в голове, спутанными в клубок.

«Я знаю убийцу!» – это не покидало меня…

Как не уговаривал меня Егор, я всё-таки настояла на том, чтобы незамедлительно увидеть мужа. По пути в больницу, мы забрали нашего Тимку, которого, как оказалось, разбудил телефонный звонок и он, выплакав все свои слёзки, сидел в прихожей и просто ныл. Бедный мальчик! Бедный мой сынок!

В больнице я, наконец-то узнала, что стряслось с Валентином. Медленно началось протрезвление.  Он не мог это совершить, потому что…

Но сначала было где-то получасовое хождение по этажам больницы. Я настаивала, чтобы Егор шёл домой, – сама справлюсь. Егор, во что бы то ни стало, хотел передать эстафету возни со мной доктору Капчеку, который был из нашего «афганского братства».  Три года он отдал  этой непонятной войне в Афганистане в качестве военного врача. Капчек – хирург, подполковник медслужбы, а после выхода в отставку, просто хирург.

Оставив спящего в ординаторской Тиму, мы прошли в реанимационное отделение.  Меня туда пустили, – слово доктора Капчека здесь было законом.

Я шагнула в стерильную пустоту. Слёзы, мои стенания и прочие неприглядные вещи, которые были мне так присущи, особенно три последних дня, уступили место неподдельному страху. Муж лежал без признаков жизни, лицо бледное как стена, выбеленная известью. «Малыш!» – всхлипнула я.  Медицинские приборы равномерно тикали, словно вздыхали. «Малыш!» – я разрыдалась, закрывая рот руками. Но ни один мускул не дрогнул на его белом лице…

Доктор Капчек бесцеремонно схватил меня за плечо и вытолкал прочь: «Увидела? – Всё! Свидание окончено! И хватит слёзы лить! Ведь обошлось! С того света достали!»

А дело было вот в чём. Валентина давно беспокоил осколок, мирно засевший у него в правой ноге. Иногда покалывал, иногда ныл. И вот в один из дней, когда мы с сыном уехали в Украину, муж почувствовал, что что-то в ноге «не как всегда». Болит при ходьбе. Однако приходилось ездить на мопеде, так как бензин закончился, а зарплату уже все и забыли, когда получали. Однажды, вернувшись домой, Валя устало ложится в постель, а через полчаса обнаруживает, что вся простыня в крови, голова кружится и темнеет в глазах. Он кое-как бинтует ногу, но кровотечение продолжается. Обычный человек вызвал бы «Скорую помощь» и всё обошлось бы, но это же мой муж. Он, шатаясь, идёт в гараж, однако, бензина в бензобаке «Запарожца» нет. Валя с трудом садится на мопед и сам едет в больницу к своему незабвенному доктору Капчеку, догадываясь, что всё дело в осколке, который зашевелился в тканях ноги и повредил артерию, дав толчок сильному кровотечению. По пути следования в больницу он всё-таки теряет сознание среди потока машин. Попав под колёса автомобиля, оказывается везучим, так как машины двигались перед светофором на небольшой скорости. Когда Валентина доставили в больницу, он, потеряв слишком много крови, был без сознания, без документов и с малыми шансами выжить. Сутки спустя доктор Капчек принял дежурство и случайно, из своего отделения попав в палату реанимации, узнаёт Валентина в «неизвестном». Доктор звонит к нам домой, будит Тиму, но меня ведь в тот момент уже не было дома…

Это всё я восстановила позже, а в тот момент в коридоре больницы лгала Капчеку, что поеду домой на такси (ну не могла я брать у доктора деньги на проезд!). Однако бесплатно никто домой никого на такси не доставит.  По этой причине я, разбудив малыша, оказалась с ним ночью в тишине большого города. Бедный наш мальчик! Ему пришлось разделить со мной всю горечь этого чудовищного недоразумения. Мне нет прощения за это.

Мы шли медленно. Потом взялась нести малыша на плечах. Я была счастлива, и это придавало мне сил. «Это его кровь! Это его кровь, а не какой-то бедной девочки!»  В те минуты меня даже не мучила совесть от того, что я радуюсь не тому, что с мужем всё обошлось, а тому, что кровь его…

Надрывно тянули свою песню сверчки. Малыш потяжелел, видать засыпая, расслабился. Вдруг он зашевелился и спросил: «Мама! Почему ты так много плакала? Доктор ведь сказал, что с папой будет всё хорошо!» – «Я подумала о папе плохо!» – ответила я. – «Он что, пукнул при людях?» – малыш рассмешил меня, и я поставила его на ножки. – «Почему ты так говоришь?» – я была удивлена. – «Но ты ведь сама говорила, что если я буду пукать при людях, то обо мне подумают плохо!» …

Насмеявшись от души, я снова взгромоздила Тимку на плечи, и мы двинулись медленно в путь. «Расскажи мне сказку!» – попросил он. «Да ты уснёшь, и мне будет тяжело! Я расскажу тебе стишок!» – «Ладно…» – вздохнул Тимка.

                     « Ты знаешь, отчего поёт сверчок?-

                        Он ищет восхитительную пару!

                        Чтоб навсегда…

                        К зелёной скрипочке приладив свой смычок,

                        Он песнь поёт согласно Дару,

                        Что Бог послал…»

Я была счастлива.  Тимкины ножки болтались у меня за спиной.  Мальчик тоже частица моего, нашего с Валей счастья. Ведь мы были так счастливы тогда, когда зародился наш сын. Вопреки всему… Да мы и будем счастливы, ведь я не ошиблась в моём герое

Кто-то спросит: «А при чём здесь цвет волос?»

А дело вот в чём: после этих, благополучно закончившихся треволнений, Валя выздоровел и всё у нас пошло по-прежнему. Но у меня начали падать волосы. Прямо клоками. Появились места на висках, лишённые волос. И пошло-поехало… Доктора разводили руками: «Алопеция!» (“alopecia” – облысение, плешивость). «Скажите, а Вы не пережили ли какую-то стрессовую ситуацию?» – спрашивали меня. «Да, – неизменно отвечала я, заливаясь слезами, неизменно рассказывая всё ту же историю, как мой муж, который воевал в Афганистане и потерял там ногу, чуть не погиб от небольшого осколка, который до сих пор хранится у нас в шкатулке рядом с нашими обручальными кольцами и моей единственной «драгоценностью» – золотой цепочкой, – которую мне подарила мама…

Потом, после года лечения, волосы мои отрасли, но они оказались… седыми. Точнее серыми, точно брюшко у серого кролика. Окраске они, практически, не поддаются до сих пор. Так и живу…

Ну а то преступление? Кто его всё-таки совершил?

Какое-то время спустя, я усадила Егора у нас на кухне и заставила подробно рассказать мне об этом, на ту пору уже раскрытом, преступлении…

Произошло следующее. Компания подростков, состоящая из пяти молодых людей и одной девушки, праздновала день рождения своего товарища. Девушка была в единственном лице, так как только виновник торжества имел подружку. Молодые люди много выпили, девушка также. Один из них начал приставать к подруге своего товарища. Тот его ударил, за что был избит и заключён в кладовку, где и уснул. Оставшиеся девушку раздели, а та и не сопротивлялась, так как сильно захмелела. Потом её неоднократно изнасиловали. Когда девушка пришла в себя, то схватила нож, которым резали торт, и кинулась на насильников. В потасовке нож повернулся так, что попал ей в живот. Испугавшись содеянного, подростки завернули ещё живую жертву в скатерть, угнали отцовскую машину и свезли уже бездыханное тело на окраину нашего города, где и бросили, прикрыв ветками.  Одежду сожгли. Виновник торжества, который храпел в кладовке, проспав до утра, ничего не знал о случившемся. Родители девушки заявили о пропаже дочери. Нашлись свидетели, которые видели весёлую компанию молодых людей и с ними девушку и следствие пошло по следу…

Разве я могла бы когда-нибудь подумать, что возможно такое чудовищное стечение обстоятельств? И что одна талантливая девочка (это уже совсем иная история) из компании подростков, тех самых, с которыми столкнулся и подрался Валентин в подъезде, когда они пили пиво и буянили вовсю, так умело нарисует «фоторобот» мужа. Но, с другой стороны, эти взрослые дети действительно видели Валю возле его гаража, где под ветками нашли тело несчастной жертвы.

С тех пор прошло много лет. Наш мальчик вырос и стал врачом. Валентин поседел и очень изменился. Он стал хмурым, серьёзным и читает лишь журналы об оружии и «За рулём». От Малыша остался только его рост. Иногда, глядя на моего героя, мне хочется рассказать ему обо всём, что произошло со мной тогда, в буйные 90-е, когда он был в больнице. Но я не решаюсь, так же, как и не решаюсь больше писать повестей. Я не писатель, мне не быть «инженером человеческих душ», ведь я усомнилась в моём герое

И у меня в душе что-то поменялось. Каждый раз, когда муж уходит на работу, а это постоянно в 7.00, я спешу за ним и стараюсь перекрестить его спину. По-иному нельзя, осерчает ведь… А он неизменно ворчит: «Зачем выскочила? Не надо меня провожать!»  Но мне так спокойнее.

 

***

Надежда Васильевна Савчук родилась в1962 году в Волынской области Украины, на границе с Польшей и Беларусью. Окончила восьмилетнюю школу, Львовский кредитный техникум, Тернопольский финансово-экономический институт. Экономист (кредитный инспектор) по образованию. Работает главным бухгалтером. В Молдове с 1985 года. Православная. Всерьёз считает возможным торжество справедливости на Земле. Убеждена, что Совесть – это голос Бога в человеке, и «на том стоит». Замужем, имеет взрослого сына. Автор повестей, рассказов, пьес в журналах «Кодры»-2005, «Наше Поколение»-2012, 2013, 2014, Альманахе «Литературный Диалог»-2009, Альманахе «Наши Роднички» - 2014. Награждена Дипломом филиала «NORD» Союза писателей Молдовы имени А.С.Пушкина. 

Прочитано 198 раз
Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии