Суббота, 22 07 2017
Войти Регистрация

Войти в аккаунт

Логин *
Пароль *
Запомнить меня

Создать аккаунт

Обязательные поля помечены звездочкой (*).
Имя *
Логин *
Пароль *
Подтверждение пароля *
Email *
Подтверждение email *
Защита от ботов *

Леонид Чигрин (Таджикистан). Гаремная затворница

Шпионский роман известного таджикского писателя Леонида Чигрина повествует о деятельности российской контрразведки и агентурной разведки накануне Первой мировой войны и в военные годы.

Фото с сайта userapi.com приведено в иллюстративных целях.

 

Часть первая

                                                                      Хорошая история необязательно

                                                                      должна быть истинной, достаточно

                                                                      правдоподобия.

                                                                                                Нильс БОР

                                              ГЛАВА   ПЕРВАЯ

Удивительная всё-таки штука История. Кажется, все временные пласты перекопаны в ней вдоль и поперёк, а выходит, не все, далеко не все. Подвернётся интересная тема, начинаешь осмысливать её, собирать материалы, и наталкиваешься на такой пласт сведений, что аж дух захватывает. И несёт тогда тебя по листам бумаги, подобно тому, как волны стремительной реки влекут чёлн, не давая ему выбиться из стрежня.

Вот одна из таких историй.

Эфраим Вульф был человеком осторожным. Это качество в людской натуре он ценил превыше других. При его финансовом таланте, а иные называли его гением, он мог бы играть заметную роль в деловых кругах Петербурга, а Эфраим оставался в тени. К его советам прибегали лучшие банкиры северной столицы, его деловые прогнозы всегда подтверждались, кажется, престижная должность, как спелое яблоко с дерева, должна была сама упасть ему в руки.  Но не падала, потому что Эфраим  Вульф не хотел её. Он был просто внештатным советником многих финансистов, и это его вполне устраивало.

Платили ему за подобные комиссии неплохо, но деньги он не собирал и не вкладывал в доходные предприятия. Переправлял их на свой счёт в парижский банк Ротшильдов, себе же оставлял ровно столько, чтобы хватало на скромную жизнь. И жил финансовый советник на окраине Петербурга, снимал небольшой домик у купца Анохина. Мог бы себе приличный особняк прикупить где-нибудь неподалеку от Невского проспекта, но подобное ему даже в голову не приходило. Питался скромно, званых обедов избегал, и, Боже упаси, нанять карету для поездки по городу. Садился на «холодного извозчика», «Ваньку», как называли таких в Петербурге, кутался в шубу, хоть и приличную, но не дорогую, и доволен был сам собой. Философия у Вульфа была простая: будь ты хоть семи пядей во лбу, но не высовывайся, большой нос на ветру быстрее леденеет.

Оттого и вышло так, что многие банкиры и финансисты тогдашнего Петербурга остались в истории царской России, и в книгах описаны, а об Эфраиме Вульфе не осталось даже упоминаний, а ведь он был тем приводным ремнём, посредством которого вращались многие денежные маховики.

И всему причиной было происхождение Вульфа. Родился он в Хацепетовке, той самой, что поодаль от Одессы. Отец его, Соломон, содержал захудалый трактир. Семья была немалой, пятеро детей, жена, престарелые родители, да ещё наезжала дальняя и ближняя родня. Хоть и обременительными были такие наезды, но Соломон стоически переносил их. Человек силён родичами, случись что, будет, где преклонить голову.

Время было тревожное. 1905 год обернулся для России потрясениями, которые называли революцией. Что значило это слово, трактирщик толком не знал, но говорили, что в обеих столицах рабочие пошли против самого царя. Правда, из этой затеи ничего путного не вышло, но страну лихорадило. Эта самая революция походила на камень, брошенный в воду. Вроде бросили далеко, а волны, расходясь кругами, плеснули и на берег. В Хацепетовке рабочих хватало, мастеровых всяких и прочего люда, смутьянов, одним словом. Так вот все свои беды они объясняли происками евреев, и Христа, мол, продали, и все деньги под себя гребут, и вообще, житья от  них нет. А что делать нужно в таких случаях? Правильно, бить евреев, сжечь их хибары и забрать себе всё, что плохо и хорошо лежит. И зазвучало тогда страшное понятие «погром». В чём его суть, Соломон испытал на себе. Дважды налетало на его трактир хмельное мужичьё, с красными физиономиями, палками и топорами в руках. Выпивали и съедали всё, что было, а самого Соломона избивали в кровь, счастье, что оставляли живым. Детей удавалось спрятать у дальней родни, вот, когда она пригодилась. Трактир сжигали, и во время последнего пожара погибли престарелые родители.

Соломон Вульф поднимался, как поднимается с земли попавший под колёса телеги чертополох, называемый в народе «татарником». Заново восстанавливал свой трактир, что, в общем-то, было недорого. Стены были сложены из глиняных кирпичей, только крышу надо было настелить, да побелить помещение, чтобы копоть в глаза не бросалась. И снова сидели в трактире проезжие, кормились тем, что предлагал им невидный собой, тощий хозяин, а то и оставались ночевать, если дело шло к ночи. Худо, бедно, удавалось Соломону держаться на плаву и растить детей, благо были они смирными и боязливыми, и особых хлопот родителям не причиняли.

Тихим и молчаливым был и старший сын Эфраим. Низкорослый, с впалой грудью, рыжеволосый, будто опалило его пламенем пожаров. Волосы завивались колечками, глаза бесцветные, походили на бутылочное стекло. Помогал он отцу в трактире, надо было обслужить посетителей, принести заказанное и унести посуду. Чашки Соломон держал алюминиевые.  Случалось, расходились подвыпившие биндюжники, развозившие на телегах купеческие товары, швыряли тарелки на пол, били бутылки о стены. Грохота много, а убытка никакого. Стёкла вымели, чашки собрали, и снова подавай их на стол, разве что погнулись немного.

Эфраим был предметом особой гордости и беспокойства отца. Образование получил начальное, только что читать и писать мог, а в остальном был просто чудом. В уме мог моментально любые арифметические действия произвести, да не с малыми цифрами, а с такими, какие и выговорить сложно. Купцы специально заезжали, чтобы поглядеть на способного сына трактирщика.  Бились об заклад друг с дружкой и задавали подростку такие задачки, какие и сами подолгу решали на бумаге с карандашами в руках. Едва только договаривали условие до конца, а у Эфраима уже был готов ответ на него. Дивились купцы необычайному таланту еврейского мальчишки, готовы были взять его счетоводом, а потом сделать приказчиком, но Соломон вежливо, с извиняющейся улыбкой отклонял такие предложения. Отговаривался тем, что сам болен, и без сынка трактир придётся закрыть. Остальные дети ещё маленькие, а Эфраиму уже шестнадцать исполнилось. От таких купеческих споров трактирщику кое-что перепадало. Победившие в споре купцы с хохотом бросали Соломону, случалось, не только мелочь, а и крупную денежную купюру.

Соломон Вульф понимал, что тесно его способному сыну в трактире, да и вообще в Хацепетовке. Ему бы на большой простор выйти, глядишь, и толк бы был. И самого паренька манила Одесса, пожить бы там, может, и заработать бы удалось, но отец его удерживал.

«Фима, - говорил он наставительно, - этот трактир содержали и дед, и прадед. И, как видишь, с голоду не умираем. Я старею, тебе придётся заменить меня. Ты должен помнить, гвоздь, который выступает из доски, всегда норовят молотком прихлопнуть».

Известно, что случай играет в нашей жизни подчас решающую роль. Сколько об этом говорено и написано. И Его величество случай обратил своё внимание на молодого Эфраима Вульфа.

В один из осенних вечеров в трактир заглянули неожиданные гости. Прилично одетые, на своём четырёхколёсном экипаже, запряжённом парой сытых лошадей. Одним словом, господа. Разгулялась непогода, лил холодный дождь, и как ни спешили проезжие, а вынуждены были заглянуть в трактир к Соломону, поскольку ничего более подходящего поблизости не было. Нужно было обсушиться и обогреться.

Никого из постоянных посетителей уже не было, низкое помещение освещалось сальным огарком свечи.

Лошадей поместили в конюшню, имелась при трактире, кучера устроили в каморке, рядом с жильём, в котором располагались трактирщик с домочадцами. Гостям отвели приличную комнату на втором этаже, если можно так выразиться. Содержалась и такая, на всякий случай. Пока её протапливали, гости сели у горящего очага, блаженствовали в тепле. От волглой одежды струился парок.

Дождь на дворе превратился в ливень. Струи ударяли в дребезжащие оконные стёкла, ветер выл в дымоходе, языки пламени колыхались, разлетались в стороны искрами.

Гости поужинали. Супруга трактирщика, Двойра, нажарила для гостей мяса, нарезала пластинками деревенский сыр, нашёлся и хлеб, более или менее свежий. Время позднее, понятное дело, не до щедрого застолья, а вот вино было неплохое. Несколько таких бутылок  держал Соломон в подвале для особо уважаемых посетителей.

Приезжие обогрелись, выпили и закусили, настроение улучшилось. Ложиться спать не хотелось, разговор пошёл о делах. Подавал гостям еду и убирал посуду Эфраим, приходил, уходил и прислушивался, о чём толкуют господа. А шёл разговор о прокладке железной дороги, которая должна была соединить Одессу с Кишинёвом.

Но поскольку приезжие не сочли нужным представиться хозяину, следует сделать это нам самим. Один из гостей был видным российским финансистом Манусевичем-Мануйловым. Полный, круглолицый, голубые, навыкате, глаза прикрывали стёкла пенсне. Редкие, бесцветные волосы зачёсывал так, чтобы прятали намечающуюся лысину. По отцу был евреем, но старался не афишировать это, и, более того, выдавал себя за украинца.

Другой, Горяинов, был железнодорожным инженером, акционером крупной компании, ведущей подрядные работы. В противоположность своему спутнику, Горяинов был темноволос, лицо удлиненное, аккуратные усы и бородка придавали ему сходство с испанским грандом. Обоим было уже за сорок.

Гости разложили на столе чертёж будущей дороги, сметные документы и обсуждали первоочерёдность предстоящих работ. Манусевич-Мануйлов брался привлечь к прокладке железнодорожной ветки крупных финансистов России, не упуская при этом и собственной выгоды. Горяинов, понятное дело, представлял производственников, которые будут заняты строительными работами.

Окончательна цифра расходов была определена, но почему-то разбросанная по этапам строительства, не сходилась с первоначальной.

- Что за чёрт? – удивился Манусевич-Мануйлов. – Вроде считали правильно, а итог не сходится.

Эфраим остановился, посмотрел на столбики цифр. Не стоило сыну трактирщика встревать в разговор важных господ, но, когда дело касалось арифметики, тут уже он не мог совладать с собой.

- У вас ошибка в счёте, - сказал он, указывая на цифры. – Вот тут сложили неправильно.

Приезжие удивлённо  уставились на тщедушного подростка.

- Ты-то откуда знаешь? – поинтересовался с усмешкой Горяинов. В самом деле, считали грамотные люди, а трактирный служка нашёл упущение.

- Но это же сразу видно, - негромко произнёс Эфраим. – Тут должно быть 55 тысяч 726. Тогда окончательный итог совпадёт с первоначальной цифрой.

Горяинов схватил карандаш и принялся считать. Поднял голову и уважительно посмотрел на мальчишку.

- Однако... Ты, я вижу, силён в счёте.

Манусевич-Мануйлов решил испытать подростка.

- Скажи, сколько будет, если сложить... – И он назвал две пятизначных цифры.

Ответ последовал незамедлительно.

- А если умножить их?

И тут результат был мгновенным и безошибочным.

Задания следовали одно за другим, приезжие разгорячились, хотелось загнать мальчишку в тупик, но это им не удавалось. Он оставался спокоен и моментально решал самые сложные задачи.

- Ну, брат, - Манусевич-Мануйлов провёл платком по вспотевшему лбу. – Просто феномен какой-то. Ты где учился?

Оказалось, почти нигде. Гости изумлённо покачали головами. При соответствующем образовании мог бы получиться математический гений.

Горяинов постучал пальцем  по разложенным документам.

- Больше никаких упущений не заметил?

Эфраим всмотрелся в чертёж будущей железнодорожной трассы.

- С инженерной точки зрения всё верно, - проговорил он, - а вот если говорить о коммерческой стороне, то упущение солидное.

- А именно? – инженер не сводил глаз с лица подростка.

- Ваша ветка пройдёт по степи, где мало селений, - пояснил Эфраим. – Она будет прямой, затраты на её прокладку будут оптимальные. Но дорога должна работать, окупить себя и приносить прибыль. Я бы проложил её полукругом, вот так, - Эфраим пальцем провёл по чертежу. – Тогда она пройдёт вплотную к районам, где много полей и садов, где развито животноводство. Там получают горы овощей и фруктов, мяса, а с вывозом тяжело. Хозяевам приходится нанимать биндюжников. Но возы идут медленно, продукция летом в пути портится. Железная дорога ускорила бы доставку овощей и фруктов, мяса в российские города. Просто нужно будет к каждому составу добавлять пять-шесть товарных вагонов. При вашем варианте ветка окупит затраты за десять лет, а если так, как я говорю, то за четыре года. И это несмотря на то, что строительство удорожает на два-три миллиона рублей. Я говорю приблизительно, можно посчитать точнее.

Финансист и инженер слушали подростка, раскрыв рты, так, как слушают в театре оперную диву, пользующуюся мировой известностью.

- А ведь этот сукин сын прав, - прокомментировал рассуждения трактирного служки Манусевич-Мануйлов. – Мне и самому подобное приходило в голову. Но вы тогда, на собрании акционеров, убедили, что вариант прокладки дороги по безлюдной степи будет дешевле и скорее. Я согласился с вами, а в дальнейшее не посмотрел. Какая голова у этого еврейчика...

Последнюю фразу Манусевич-Мануйлов произнёс с удовольствием, сказалось его скрываемое еврейское происхождение. Приятно, что его соплеменник натянул нос видным питерским специалистам.

- Какого чёрта ты делаешь тут, в этом облезлом трактире? Тебе нужно заниматься настоящим делом, из тебя большой толк получится.

Эфраим вздохнул, опустил голову.

- Отец не пускает в город, говорит, что без меня не обойдётся.

- А вот это мы посмотрим. Эй, хозяин!

Соломон приблизился к важным господам, боязливо посмотрел на них. По всему видно, люди не простые, кто знает, чего можно ожидать от них?

Финансист разгорячился.

- У тебя талантливый сын, самородок, а ты его держишь в чёрном теле. Ему нужен простор, размах, из него получится большой человек. Понимаешь ты это, голова дубовая?!

Мать мальчика, Двойра, с тревогой следила из тёмного угла трактира за господином, который кричал на её супруга и даже стукнул кулаком по тёмным доскам стола.

Соломон ссутулился, прижал руки к груди.

- Мы  - люди бедные, - отговорился он. – Конечно, Эфраим - мальчик способный, все говорят об этом. Но чтобы отправить его в город, нужны деньги, а откуда они у бедного трактирщика? Ему нужно найти хорошую работу, а кто поможет ему в этом? И потом, как он будет там один, где будет жить, и что будет кушать? Вы же видите, уважаемый господин,  какой он худенький, и при плохом питании совсем зачахнет.

Соломон говорил бы и дальше, уж очень не хотел он расставаться с разумным и послушным сыном, но Манусевич-Мануйлов остановил его жестом руки.

- Хватит болтать, ты, как говорят в народе, за деревьями леса не видишь. Гонишься за грошовой выгодой, а можешь иметь тысячи...

Соломон насторожился, замолк. Когда речь заходила о деньгах, внимание его удваивалось.

- И что вы можете посоветовать нам, уважаемый господин?

Голос его прозвучал вкрадчиво, с нотками явного интереса.

- Никаких советов. Мальчишку мы забираем с собой, он у нас быстро встанет на ноги с такими способностями, - проговорил решительно Манусевич-Мануйлов. Инженер согласно кивнул, с интересом разглядывая удивительного подростка.

- Да, но... – Соломон не договорил, поскольку финансист не желал слушать его возражения.

- Сколько ты получаешь прибыли в месяц со своего заведения? – Манусевич-Мануйлов обвёл рукой полутёмное помещение. Пламя свечи заколыхалось, по стенам побежали тени.

- Червонец будет, - вздохнул трактирщик.

Финансист извлёк из внутреннего кармана сюртука пухлое портмоне. Раскрыл его, вытащил сторублёвую купюру, бросил на стол.

- Вот тебе годовая выгода.

На стол легла ещё одна сторублёвка.

- Вот за второй год. А дальше твой сын будет присылать тебе содержание. У него будет такая возможность. Кто идёт за ним в твоём потомстве?

- Беник, он младше Эфраима на три года.

- Он и будет помогать тебе, обслуживать посетителей, - решил Манусевич-Мануйлов. – Эфраима я заберу в Одессу. Там он подучится в моём филиале банка, а дальше ему прямой путь в Петербург, в мой головной банк. Ну что, по рукам, хозяин?

Соломон осторожно взял со стола две сотенные бумажки, сложил их, зажал в кулаке.

- Как вам откажешь, ваша светлость? Вы умеете убеждать...

Утром пробудились рано. Рассвет занимался неохотно. Дождь прекратился, тяжёлые капли падали со стрехи крыши в лужи, разбивали их гладь. По небу тянулись низкие, чёрные тучи, напоминавшие собой лохмотья пропившегося биндюжника. Кое-где голубели прорехи, обещавшие погожий день.

Пока гости завтракали, пили чай, Двойра собирала сына в дорогу. Слёзы катились по её щекам, впервые она расставалась со своим питомцем на долгое время. Соломон был молчалив и задумчив, только надувал щёки, словно хотел что-то сказать, но не решался. Что же касается юного Эфраима, то он был оживлён, и всем своим видом выражал нетерпение.

Манусевич-Мануйлов придирчиво осмотрел пожитки своего будущего сотрудника, брезгливо откинул их в сторону.

- Одень его потеплее, - приказал он Двойре, - и достаточно. А это барахло пусть младшие доносят. Всё, что будет нужно Эфраиму, мы ему в городе купим.

Сели в экипаж, покатили. Лошади тянули резво, копыта издавали чавкающие звуки, ступая по размокшей земле. Инженер, с любопытством разглядывая необыкновенного мальчишку, отметил, что тот ни разу не обернулся, чтобы посмотреть на оставленный родной дом. Видно, немного радостей выпадало тут на его долю, а что касается будущего, то оно всегда притягательно.

В Одессе Эфраима приодели. Манусевич-Мануйлов не скупился, его сотрудник должен выглядеть прилично, даже если не будет сидеть на виду посетителей банка.

Город на подростка произвёл сильное впечатление. Большие, красивые дома, просторные улицы, обсаженные деревьями, и море, похожее на огромное зеркало, в котором отражалось тусклое, осеннее небо.

Филиал коммерческого банка тоже выглядел внушительно. Трёхэтажное здание, с колоннами, блистающее позолотой отделки, и большими окнами, прикрытыми затейливыми решётками.

Манусевич-Мануйлов представил Эфраима управляющему филиалом банка Арону Марковичу Сухотину. Тот был уже в преклонном возрасте, аскетического вида, но в глазах светился ум. Взгляд был цепким и пристальным.

- Арон Маркович, оставляю у тебя этого юного гения, - проговорил Манусевич-Мануйлов. – Парнишка удивительный, но пока что сырец. Ты должен огранить его, превратить в бриллиант. От нас зависит: вырастет ли он в стоящего финансиста или снова вернётся в местечковый трактир.

Сухотин оставался бесстрастным. Манусевич-Мануйлов – человек увлекающийся, способен впадать в крайности. Нужно самому поплотнее познакомиться с подростком, и тогда станет ясно – можно ли поднять его до уровня бриллианта?  А может получится из него рассыльный в банке, не больше.

Манусевич-Мануйлов и Горяинов уехали в Петербург, а юный Эфраим остался в Одесском филиале банка. Сухотин тщательно проэкзаменовал его и остался доволен.

- Слушай, Фима, ты не дурак, - сказал он, щуря выцветшие глаза. – В арифметике ты силён, но тебе не хватает общей грамоты.  Без образования тебе далеко не уйти. Ты хочешь учиться, или считаешь, что тебе это не надо?

- Хочу учиться, - решительно ответил подросток.

Устроили его в одной из комнат подсобного строения. Комендант банка, подвижная одесситка Оксана Самойловна, деловитая и острая на язык, взяла мальчишку под свою опеку. Учила аккуратности, следить за собой, чтобы иметь приличный вид и быть обязательным во всём. Решила вопрос и его питания, а всё остальное взял на себя Арон Маркович.

Учиться стал Эфраим в гимназии, неподалеку от банка. Взяли его неохотно, опасались, что не потянет, но вскоре убедились, что это не так. Мальчишка вбирал в себя знания, как губка влагу. Схватывал всё налету, и мог повторить объяснения учителя почти дословно. И в банке тоже были им довольны. Начал с азов, но вникал быстро в финансовые сложности, а что касается вычислений, тут не было ему равных. Уже через год стал деятельным помощником самого управляющего филиалом банка.

- Фима, ты настоящий еврейский Ломоносов, - качал головой Арон Маркович. – Чтобы мне никогда не ходить по Дерибасовской, если ты меня не вытеснишь из моего кабинета!

Но карьерные устремления мало занимали Эфраима. В его сознании накрепко засели слова отца о выступающем гвозде, по которому норовят ударить молотком. Чтобы о нём ни говорили, и как ни нахваливали его, держался он скромно и был почтителен со старшими.  Слова мало что значили для способного паренька, колебания воздуха, не более, а вот цифры, работа с ними, это сродни поэзии, для того, кто способен укрощать их.

Через пять лет Эфраим блестяще закончил гимназию. За эти годы он стал ведущим работником в филиале банка, хотя ему только-только перевалило за двадцать лет. У него обнаружились редкие прогностические способности. Досконально вникнув в биржевые операции с ценными бумагами, валютные игры на повышение и понижение акций, он безошибочно мог предсказать – когда и во что вложить деньги, и каков будет выигрыш от рискованного плавания по финансовому морю. Эфраим не имел определённой должности в филиале банка, числился советником управляющего, и это звание стоило многих  карьерных ступеней. Постаревший Сухотин не начинал ни одного дела, не обмозговав его предварительно со своим советником. Эфраима Вульфа признали даже прожжённые одесские дельцы. Невзирая на его молодость, они получали у него консультации, прежде чем пускаться в очередную финансовую спекуляцию.

Зарабатывал Эфраим неплохо, получал деньги в банке и за проводимые консультации. Сбылись слова Манусевича-Мануйлова о том, что мальчишка будет помогать родителям. Он помогал, и его семья в Хацепетовке не бедствовала. Но деньги не были для Эфраима самоцелью. Он хорошо, хотя и неброско, одевался, стараниями Оксаны Самойловны наладил свой быт. Главным же для него был мир финансов, многосторонний и переменчивый. Он был настолько увлекательным, что Эфраим Вульф жил им и не хотел для себя ничего другого. И люди, занятые в этом мире, тоже были особенными, умными, хваткими, ценившими дело, а не обещания и уверения. Банковская сфера и весь финансовый мир напоминали молодому Эфраиму джунгли, населённые хищниками. В них не было места сантиментам, побеждал тот, у кого была хватка дельца, кто не стеснялся пускать в ход локти, чтобы расталкивать соперников.

И Эфраим Вульф постигал законы этого безжалостного мира. Нет, он не ожесточился сердцем, не стал бездушным и холодным, просто он стал явственно осознавать, кто правит в людском обществе, в чьих руках находятся экономические рычаги. Искусство, поэзия и прочие увлечения досужего люда – это одна из форм безделья, полагал он, когда подменяют подлинную суть предназначения человека рассуждениями о красоте, о чувствах, якобы отличающих его от животных. Эфраим со скрытой усмешкой слушал разглагольствования таких умников,  и никогда не посещал всякие творческие вечера и тому подобные мероприятия. Он считал, что время нужно расходовать на более стоящие занятия.

В свои двадцать с небольшим лет он вырос в уже зрелого финансиста, в деловых кругах Одессы о нём говорили с уважением, и единодушно отмечали его зрелый и практичный ум.

Управляющий филиалом банка Арон Маркович Сухотин всё чаще стал прихварывать, что ни говори, а возраст даёт знать о себе. И тогда он написал владельцу банка Манусевичу-Мануйлову, что не прочь уйти на заслуженный отдых, а вместо себя рекомендовал назначить Эфраима Вульфа. Да, он молод, но для Эфраима это не недостаток, а скорее залог того, что он вырастет в ещё большую фигуру в мире финансистов. Написал и стал ждать ответа, уверенный, что владелец банка примет его предложение.

Ответ Манусевича-Мануйлова был неожиданным. Он советовал Сухотину немного повременить, вскоре ему пришлют замену из Санкт-Петербурга. Что же касается Эфраима Вульфа, то Манусевич-Мануйлов распорядился отправить его в северную столицу. Талантливому парню найдётся место в головном банке.

С хозяином не поспоришь, и через неделю Эфраим перебрался в Петербург. В своё время Одесса поразила его своими размерами и архитектурным великолепием. Теперь же молодой Вульф осознал, сколь многим она уступает несравненному Питеру. Город очаровывал своим великолепием и походил на бурлящий вулкан. Словно зачарованный, всматривался Эфраим в великолепные дома, проспекты, памятники, говорящие о том, какие значительные люди слагали его историю. Задавленный множеством впечатлений, Эфраим вздохнул облегчённо, только оказавшись в помещениях головного банка. Но и он превосходил Одесский филиал во всём: и в монументальности, и в размахе тех дел, которые осуществлялись в его стенах. Звучали громкие фамилии тех, чьи финансовые дела велись в банке. Запросто говорили о царе, и не как о правителе большой империи, а как об очень богатом человеке, чьё состояние выходило за привычные рамки, и которым занимается добрый  десяток сотрудников банка.

С жильём вопрос решился быстро. Непритязательный Эфраим снял небольшой дом на окраине города, совсем задёшево, хозяйство его вела живущая поблизости пожилая женщина, так что никаких проблем не возникало. Сам же молодой финансист с головой ушёл в банковские дела. Владелец банка предлагал ему различные должности, но Эфраим отказывался от них. Как и в Одессе, он удовольствовался  званием советника владельца банка. Это его устраивало, он не занимался чем-то конкретным, и вместе с тем участвовал в решении сложных финансовых вопросов. Манусевич-Мануйлов оценил прогностическое чутьё своего молодого советника. Эфраим Вульф безошибочно предсказывал понижение или повышение валютных курсов, верно оценивал промышленные потенциалы ведущих предприятий России, и говорил, чьи акции стоит приобретать, а от чьих следует вовремя избавиться.

Получить консультации у быстро растущего молодого финансиста приезжали промышленники из других городов, как, например, владелец текстильных фабрик  Савва Морозов из Иваново. Потолковав по душам с Эфраимом Вульфом, Морозов заходил в кабинет Манусевича-Мануйлова и восхищённо говорил: «Ну и сокровище ты себе отыскал, брат ты мой! Береги его, гляди, другие переманят». Манусевич-Мануйлов и сам думал об этом. Самая лучшая цепь, на какой можно удержать хорошего работника, это золотая. И владелец банка платил Эфраиму большие деньги, которыми тот не знал, как распорядиться. Как обходиться с чужими, он знал, а вот свои его приводили в растерянность. Особых расходов не было, вкладывать в акции и другие ценные бумаги не хотел, других дел хватало. Оставлял в банке под проценты. Так продолжалось до того дня, пока Вульф не познакомился  с представителем парижского банка Ротшильдов. Изящный, франтоватый Рене Самуэли, часто наезжавший в Петербург из самого значимого города мира, по достоинству оценил ум и деловую хватку своего питерского коллеги. Рене Самуэли неплохо говорил по-русски и находил время серьёзно потолковать с Эфраимом Вульфом.

«Друг мой, - говорил Самуэли, грассируя по-французски. – Ты неглупый парень, у тебя хорошее чутьё на будущее, и ты не можешь не видеть, что Россия катится в пропасть. У вас слабый царь, погрязший в дворцовых интригах, разложившаяся аристократия, и набирающая силу партия большевиков. Они взорвут страну, только что выиграет она от этого, неизвестно. Советую тебе не связывать дальнейшую жизнь с Россией. Работай пока тут, но открой счёт в нашем банке. Как только станет горячо, ты сможешь перебраться в Париж, поближе к своим деньгам, а в банке Ротшильдов для тебя найдётся место. Это я тебе гарантирую».

Эфраиму Вульфу обидно было слушать такие рассуждения. И хотя он понимал, что в словах французского дельца есть правота, всё-таки старался отстаивать престиж России.

«Мало ли она пережила потрясений, - возражал он Самуэли. – Выстаивала, поднималась на ноги. В 1905 году большевики попытались колыхнуть Россию, но ничего путного из их затеи не вышло. И дальше народ не пойдёт за ними».

«Народ не пойдёт, - соглашался француз, - а вот люмпен, которым терять нечего, кроме своих цепей, как выразился главный смутьян Карл Маркс, подхватит идеи большевиков. А их в России в избытке. Они и повалят колосса на глиняных ногах, каким на сегодняшний день является ваша Россия».

«В правительстве немало здравомыслящих голов, - приводил очередной довод Эфраим Вульф. – Они не допустят политического кризиса в России».

Рене Самуэли от души рассмеялся.

«Дорогой мой, - проговорил он, промокая повлажневшие глаза белоснежным платком. – О каких здравомыслящих головах ты говоришь, когда все они пляшут под дудку Гришки Распутина. Ты что, ничего не знаешь о Распутине?»

Кто такой Распутин, Эфраим знал. Об этом человеке говорили по всей России, а уж в Петербурге о нём толков хватало. Неграмотный мужик из сибирского села Покровское, в прошлом конокрад, ударился в религию, и вскоре приобрёл славу святого старца, хотя до преклонных лет ему было ещё далеко. Добрался Распутин до Петербурга. Вокруг него быстро сложился круг почитателей, превозносивших его благочестие и мудрость. Всё больше знатных персон искали знакомства со святым старцем. Известность его росла, и настал тот день, когда Распутина стали принимать в царском дворце. Влияние его на государя и императрицу было безмерным, и неграмотный мужик, по сути, стал править в стране. Без его советов царь не принимал ни одного решения, а царица считала, что старец им послан Богом.

Страну лихорадило, министры один за другим слетали со своих постов, на их места назначались люди, угодные сибирскому мужику. Это была поистине правительственная чехарда,  самые благоразумные головы не могли противостоять набиравшему силу Распутину, а трезвые иностранцы лишь качали головами, дивясь тому сумбуру, который воцарился в России.

О Григории Распутине молодой финансист знал не только по сведениям из чужих уст. Полгода назад его пригласил в свой кабинет Манусевич-Мануйлов. Он выглядел озадаченным, жестом пригласил Эфраима сесть и долго молчал, расхаживая по мягкому ковру.

- Фима, - сказал владелец банка. Не часто он так запросто обращался к своему советнику. – Вчера я был на приёме у царя. Николай Второй приказал министру финансов, чтобы тот подыскал толкового советника  по финансам Григорию Распутину. Денег у того много, а как распорядиться ими он не знает. И ты знаешь, что сказал министр? Он сказал, что Григорию Ефимовичу нужен лучший финансист в стране, а таковой имеется в банке у Манусевича-Мануйлова, то есть у меня. И финансист этот – Эфраим Вульф. Царь и пожелал, чтобы Вульф помогал Распутину во всех его денежных делах.  Понимаю, что для тебя это неприятная неожиданность, но тут я бессилен, не могу прикрыть тебя от этого сибирского проходимца. От Распутина уже звонили, старец, как говорится, ни дна ему, ни покрышки, ждёт тебя у себя в доме на Гороховой улице, в двенадцать часов дня. Раньше он не просыпается, загулы длятся всю ночь.

И Эфраим Вульф поехал к Распутину. Сел на извозчика и коротко сказал: «К Григорию Ефимовичу». Тот понятливо кивнул и хлестнул лошадь сиреневыми вожжами по крупу. Где проживает Распутин, знала в Петербурге каждая собака, не говоря уже об извозчиках и прочих горожанах.

К Распутину Эфраима Вульфа проводили сразу. Тот сидел в своей спальне полуодетый, на разобранной постели, в сорочке, полосатых серых штанах, заправленных в сапоги. Старца окружали поклонницы, ловившие каждое его слово.

Распутин не понравился Эфраиму сразу. Выглядел он неопрятным, у него было удлиненное лицо аскетического монаха. Отросшие волосы свисали на лоб и закрывали шею. Длинные усы и борода скрывали нижнюю часть лица. Но особенно поражали его глаза, глубоко сидящие, с каким-то сумасшедшим блеском.

- Григорий Ефимович, к вам финансист, - почтительно доложил секретарь Распутина.

Старец устремил взор на стоявшего у порога Эфраима. Рассмеялся, потыкал пальцем в пришедшего.

- Ишь, рыжий какой, будто маслом облили. И собой дохлый, неужто считать может?

- Говорят, лучший из всех банковских сотрудников в Петербурге, - негромко пояснил секретарь.

- Ну, поглядим на его умение. Слышь ты, финансист, - обратился Распутин к Эфраиму Вульфу, - мне с тобой толковать недосуг, да и неочем. Ступай к Вырубовой, она для меня деньги собирает, с ней и наводи порядок в моих доходах. Да, гляди, - Распутин погрозил пальцем, - чтобы не красть, а то я тебя живо упеку в каталажку. У меня министр внутренних дел Хвостов в кулаке сидит.

- Проводи этого рыжего к Вырубовой, - распорядился Распутин  секретарю. – Пущай вдвоём мои деньги считают.

Вырубова оказалась женщиной средних лет, излишне полной, со скучным, невыразительным лицом. При всём том, она была лучшей подругой царицы, которой та поверяла все свои тайны.

Вырубова встретила Эфраима Вульфа неприязненно. Ясно, что ей не нужен был банковский служащий, контролирующий денежные потоки царского фаворита. Она была их безраздельной хозяйкой, отчитывалась только перед Распутиным. И никто не мог точно сказать, какими деньгами располагал святой старец, и сколько их прилипало к рукам самой хранительницы казны.

Денег у Григория Распутина собиралось много. Это были взятки, которые давали Распутину за тем, чтобы он замолвил о просителе нужное слово царю или царице о занятии той или иной должности при дворе, в министерстве или других каких государственных ведомствах. Большие суммы дарили старцу власть имущие просто так, чтобы усидеть в своих креслах. Просители подносили ассигнации от своих щедрот и возможностей. Иногда это были мелкие купюры достоинством в пять рублей. Распутин принимал и такие, ничем  не брезговал. «Курочка по зёрнышку клюёт, - говорил он, - и всегда сыта бывает».

Сам он деньги брал редко, отсылал своих визитёров к Анне Вырубовой, которая была его поверенной в его делах.

Эфраим Вульф попросил Вырубову, чтобы она вела учёт поступающих средств и заносила их в приходную ведомость.

- Это ещё зачем? – удивилась та.

- За тем, чтобы мы потом могли точно учитывать всю имеющуюся наличность. Из этих средств часть отделять на личные расходы Григория Ефимовича, часть вложить на текущий счёт в банке, а на остальные приобретать ценные бумаги – акции, облигации и прочее.

Вырубова не сводила с финансиста удивлённых глаз.

- И какой в этом смысл?

Эфраим попытался достучаться до её сознания.

- Деньги должны работать, приносить прибыль, как, скажем, куры несут яйца. Жить нужно на проценты и дивиденды, а основной капитал должен оставаться неприкосновенным. Только тогда владельцу капитала не грозит разорение.

Анна Вырубова махнула рукой на Эфраима.

- Мудришь ты что-то. Капитал, дивиденды, проценты... Набрался премудростей у себя в банке и туманишь нам головы. Григорий Ефимович на это не пойдёт. Иногда ему все деньги нужны бывают сразу, будет он ждать твои проценты. Нет, это не дело. Я вообще не понимаю: зачем ты нам понадобился, и какой толк с тебя будет? Ступай в свою контору и сиди там, щёлкай костяшками счётов. У нас тут живое дело, не нужны нам твои неприкосновенности.

Эфраим Вульф и рад бы был уйти, но его послал к Распутину Манусевич-Мануйлов, а того попросил сам царь оказать содействие своему Другу, как называли царь и царица ласково Распутина. Как тут возьмёшь и уйдёшь? Можешь неприятностей потом не обобраться.

И Эфраим снова напросился повидаться с Распутиным. Григорий принял его в гостиной, просторной комнате, заваленной отрезами тканей, коврами, одеждой, фарфоровой посудой... Всё было дорогое и отдавало безвкусицей.

- Несут, несут, - проговорил Распутин, тыча рукой в узлы и свёртки. – Ровно в лавку старьевщику. Куда девать, не знаю. Раздаю нуждающимся, а барахла не уменьшается. Хочешь, возьми себе вон тот коврик, али шубу, какую. А то, гляжу, ты не очень богато одет, плохо тебя твои финансы кормят.

Эфраим Вульф почтительно отказался от подношения.

- Ну, коли так, - Григорий Ефимович поразмыслил. – Говори, рыжий, чего пришёл? Анька Вырубова жалуется на тебя, говорит, мозги ты ей туманишь своими еврейскими хитростями, делами мешаешь заниматься. Чего это ты, в самом деле?

Эфраим попытался объяснить Распутину свою систему учёта и размещения денег, но тот не стал вникать во всё это.

- Анька верно говорит, пустое ты замыслил. Ну, к примеру, пускай нам деньги проценты приносят. Сколько это за год соберётся?

- Думаю, около двухсот тысяч рублей, - осторожно заметил Эфраим.

Распутин рассмеялся, захватил бороду в горсть.

- Только-то! Э, милый, да я только мигну твоему Манусевичу, он мне в тот же миг эти двести тысяч притащит. Али кто другой. Сказал бы ты – миллион, я бы ещё может и подумал. Права Вырубова, только от нужных занятий её отвлекаешь. Ступай в свою контору и скажи Манусевичу, что Григорий Ефимович, мол, благодарит за готовность помочь, да только у него своя голова на плечах, а не кочан капусты. Вы вот в своих банках штаны протираете, а я к самому царю во дворец вхож...

И Распутин махнул рукой на Эфраима Вульфа, давая понять, что тот может быть свободным.

Эфраим вышел из просторной, неряшливой квартиры царского любимца, спустился по лестнице и вышел на улицу. На календаре была весна, а город ещё не пришёл в себя от зимних холодов. Теснившиеся вдоль улицы многоэтажные дома походили на животных, которым негде укрыться от промозглой сырости, и они жались один к одному в тщетной надежде хоть чуточку отогреться. Серые и мрачные здания тянулись вверх, к солнцу, а оно не в силах было пробиться сквозь завесу серых туч, и блёклым, белёсым пятном проступало в узком проёме между строениями. Моросил мелкий дождь, точно процеженный сквозь кисею. Безлюдно было во дворах, город чудился опустевшим, вымершим. Невольно вспомнилась Одесса, яркая, солнечная, походившая на бесконечный праздник. И пожалел тогда молодой финансист,  что оставил город у моря, в котором ему было тепло и уютно, променял его на сырой и мрачный Петербург.

Вернулся он мысленно к только что состоявшейся встрече с Григорием Распутиным. Сколько ни тщился Эфраим разумом, а так и не мог понять, чем этот грубый, необразованный и неопрятный мужик мог так  приникнуть в сердца царствующих особ. Не услышал Эфраим Вульф мудрости в речах святого старца, и не заметил логики в его рассуждениях. Таких «святых» немало он повидал в Хацепетовке среди пьяных биндюжников и беспутных бродяг в трактире отца. Одни драки, скандалы и буйства.

Говорили, что от Распутина исходит некий магнетизм, которым он завлекает всех, кто слаб духом, к себе. Но и этого не почувствовал Эфраим, сам он лично не ощутил никакого магнетизма.

Шёл Эфраим Вульф по долгой Гороховой улице, поёживался от сырости и озноба. Мог бы сесть на извозчика, но хотелось разобраться в собственных мыслях и переживаниях. Его умение предвидеть будущее подсказывало ему, что недолго Григорию Распутину упиваться своим влиянием на царя с царицей и их окружение. Стремительно взлетел он к блистательной выси, и столь же стремительным будет его падение, и, Дай бог, если останется живым, а то может окончить свои дни в муках.

И ещё размышлял молодой финансист о предназначении человека, оказавшегося волею судеб в этом суетном, холодном мире. Иным оно ясно, и они следуют ему. А иные бредут по жизненному пути и не видят конечной цели. Каково же предназначение его, Эфраима Вульфа? Неужели только в том, чтобы оперировать бесконечными цифрами и способствовать правильному осуществлению банковских сделок? А может в чём-то другом, что пока неведомо ему и проявится позднее?

Так и не пришёл он ни к какому определённому выводу, как не задумывался и о том, что такой вот бесконечный анализ собственного «я» и тревожащего его бытия, как раз и является свойством его древнего народа, сумевшего пройти тернистым путём сквозь тысячелетия и не раствориться в их вязкости среди других народов.

                             ГЛАВА    ВТОРАЯ

Эфраим Вульф доложил Манусевичу-Мануйлову о неудачной попытке разобраться в финансах Григория Распутина и упорядочить расходы его и прибыли. Владелец банка помолчал, словно вникал в смысл услышанного, а потом махнул рукой.

- Я знал, что это провальная затея. Нет у этого сибирского мужика понимания, что всякое благо недолговечно. Не дано ему заглянуть в завтрашний день. На его месте я бы собрал все денежки в наволочку, да махнул бы к себе, в село Покровское, и затаился там. А тут не сносить ему головы, сколько у него почитателей, столько и врагов. А они люди сильные, прикончат его и отвечать не будут. Не ходи больше в этот вертеп, только неприязнь ты там вызываешь. Слишком много прихлебателей кормится вокруг святого старца, не нужны им твои приходы и расходы. Известно, в мутной воде рыбка получше ловится.

И молодой финансист с головой окунулся в водоворот сложных банковских дел. Незаметно для себя он оказался в самом центре петербургской финансовой круговерти. К нему приезжали видные банкиры и промышленники, советовались с ним, и, более всего, нуждались в его таланте предугадывать те колебания, без которых не обходятся биржевые торги. Многих дельцов спас Эфраим Вульф от разорения, многим помог нарастить свои капиталы. Он походил на электрическую батарею в сложном механизме. Она незаметна, скрыта от глаз, но её энергия вращает колёсики и шестерни и обеспечивает поступательный ход всей машины. И при этом Эфраим продолжал оставаться в тени. Да, о нём знали биржевики и финансисты, да, пользовались его услугами, но при этом в разговорах о нём лишь пожимали плечами. Никакой важной должности у Эфраима по -прежнему не было, не желал он быть на виду, и продолжал числиться советником Манусевича-Мануйлова, к слову сказать, не самого крупного банкира в Петербурге. Многие дельцы и промышленники пытались переманить к себе талантливого парня. Так, владелец текстильных фабрик  Савва Морозов давал Эфраиму миллион золотом, если то перейдёт к нему в правление, но Эфраим Вульф лишь покачал головой в знак несогласия. Манусевич-Мануйлов вытащил его из отцовского трактира в Хацепетовке, дал возможность во всей полноте раскрыть свои способности. И помимо всех достоинств Эфраиму было присуще чувство признательности, и потому покидать владельца банка он не собирался. Верно говорят, что лучше синица в руках, чем журавль в небе.

Так бы, наверное, и продолжал трудиться кропотливо и старательно молодой финансист, целиком отдавая себя делам и напрочь забыв о такой безделице, как любовь. Он осознавал свою непривлекательность, ибо шёл ему третий десяток, а он так и оставался тщедушным, рыжим, с лицом, усеянным конопушками. Его вид вызывал лишь усмешки, и никак не симпатии окружающих. Да, Всевышний отнёсся к нему со вниманием, оделив необычайными способностями, но этого мало, чтобы какая-то девушка полюбила его и решила соединить с ним свою судьбу. Эфраим понимал это и смирился с пониманием, что ему суждено остаться бобылём. Ни на каких званых обедах и светских приёмах он не бывал, да его и не приглашали туда, учитывая его происхождение, а потому - где он познакомится с девушками на выданье? В банке работало немало молодых женщин, но Эфраим не замечал их, привык к ним, как привыкают к мебели в квартире, в которую приходят лишь ночевать.

Должно быть, так и продолжал бы жить молодой Эфраим Вульф, но Манусевич-Мануйлов вторично постарался направить мерный ток его бытия в другое русло. Как-то, окончив разговор о текущих делах, владелец банка откинулся на спинку кресла и устремил на Эфраима испытующий взгляд.

- Слушай сюда, Фима, - сказал он, копируя речь коренных одесситов, что вызвало улыбку молодого финансиста, - деньги, как я понимаю, у тебя есть. Немалые суммы ты перекинул в банк Ротшильдов. Я не в обиде, что ты не хранишь деньги в нашем банке. Время смутное, большевики не прекращают своей возни в стране, царствующий дом показал свою несостоятельность в управлении государством. Россия похожа на мыльный пузырь, который неминуемо должен лопнуть. Конечно, в такое время лучше помещать свои капиталы в заграничные банки. В народе недаром говорят: подальше положишь, поближе возьмёшь. Что ты скажешь по этому поводу?

Эфраиму не нужно было долго думать, будущее России рисовалось ему отчётливо.

- Я думаю, будет война, – предположил он. – Россия и Германия всё больше скатываются к противостоянию, а в таком случае столкновение неизбежно. Идёт борьба за передел мира, и эти две страны не будут мириться с ролью вторых скрипок в оркестре.

- Но ведь русский и немецкий государи – близкие родственники. – возразил владелец банка.

Эфраим Вульф позволил себе усмехнуться.

- В политике – это малозначащий фактор. И Николай Второй, и Вильгельм сохранят приязнь друг к другу, ведь воевать не они сами будут, а их подданные. Таков один из парадоксов мироустройства.

- Хорошо, пусть война, - согласился Манусевич-Мануйлов, - но ведь когда-то она должна завершиться. И что потом?

Эфраим несогласно покачал головой.

- Предстоящая война не будет только войной между двумя противоборствующими сторонами. В неё втянутся и другие государства. Эта война не будет похожа на те, какие были до сих пор. Она приобретёт мировой характер.

- Допустим, - согласился Манусевич-Мануйлов. – Тут я не согласен с тобой, но допустим. Теперь примени своё прогностическое чутьё и смоделируй представление, что будет потом?

- Потом, - задумчиво проговорил Эфраим Вульф. – Трудно сказать, мне не дана способность заглядывать в будущее через десятилетия. Я - финансист, а не политик...

- Но экономика – это овеществлённая политика, - напомнил владелец банка.

- Я помню об этом. – согласился Эфраим Вульф. – Потом, я полагаю, война зайдёт в тупик, обе стороны обессилеют, и тогда ситуацией воспользуется третья сторона, которая будет чужими руками таскать каштаны из огня. Эта третья сторона сможет захватить власть в России, и тогда война разгорится  внутри неё.

Манусевич-Мануйлов пожевал губами, будто отведал чего-то кислого и счёл его неудобоваримым.

- И эта сторона будет кем? Эсерами-террористами? Это они своими бомбами лихорадят страну.

Эфраим Вульф поразмыслил.

- Не думаю. Террор способен вызвать лишь озлобление тех, против кого направлены их эксы. В таких случаях с бомбистами не церемонятся. Скорее всего, это будут большевики. Они действуют более гибко.

Манусевич-Мануйлов рассмеялся.

- Ну, ты, Фима, хватил! Да кто же пойдёт за этими смутьянами? Кроме болтовни у них больше ничего нет.

- Это пока, - не согласился Эфраим Вульф. – Они копят силы и от болтовни перейдут к делу. Их ставка на народ, на привлечение масс на свою сторону, а это большая мощь. Вспомните Степана Разина, который сумел качнуть Москву. Я знаю, что представляет из себя необразованный и тёмный люд. Повидал его в достатке. Его можно опьянить не только вином, а и громкими идеями и пустыми обещаниями. Важно, чтобы массы поверили в них, и тогда можно перевернуть страну, как пустую бочку.

Оба замолчали. Манусевич-Мануйлов погрузился в размышления.

- В твоём предвидении что-то есть, - признал он. – И что делать?

- Мы далеки от большой политики. – продолжал Эфраим Вульф, - и не способны влиять на неё. Наше дело – банк, и его филиалы. Я бы советовал вам, Владимир Михайлович, тоже перекинуть свои накопления в Париж, к Ротшильдам, и вести дело так, чтобы в любой момент можно было свернуть банковскую деятельность и быстро перебраться за границу.

Манусевич-Мануйлов потёр ладонью лоб, что служило у него признаком задумчивости.

- Даже так?! Знаешь, Фима, я привык полагаться на тебя. У тебя светлая голова, и ты не раз убедительно доказал это. Пожалуй, я так и поступлю, как ты советуешь. Но хватит разговора о политике и прочей дребедени. Перейдём к конкретным делам. Вчера вызвал меня к себе министр императорского двора граф Фридерикс и вот что предложил: заняться упорядочением царского состояния. Николай Второй – крупнейший помещик России. Земель и миллионов у него не счесть. Но тоже всё в хаотическом состоянии. Никто толком ими не занимался, а должна быть ясная картина: что имеет царская семья и как этим распорядиться. Сам понимаешь, время смутное, да ещё война обещается.

Я предлагаю тебе заняться этим. Труд, конечно, будет оплачен, хотя и не так как следовало бы. Но с царём торговаться не будешь.

И Эфраим Вульф занялся подсчётами и упорядочением состояния правящей элиты России. Богатства, действительно, были громадными: и в землях, и в деньгах, и в драгоценностях. Эфраим Вульф выявлял их, составлял перечень. Выезжал в российские губернии, чтобы проверить состояние царских поместий. Счёт шёл на сотни миллионов рублей, приближался к миллиарду, и Эфраим только головой качал от изумления. Такого богатства даже он, при всём своём холодном и аналитическом разуме не мог вообразить. Год ушёл у него на упорядочение состояния царской семьи. После того, как картина была прояснена, они с Манусевичем-Мануйловым попросили министра двора Фридерикса устроить им аудиенцию с царём. Николай Второй принял их в своём кабинете. Простота обстановки удивила молодого финансиста. Он ожидал увидеть роскошные апартаменты, но всё было скромным и деловым. И сам царь мало походил на свои парадные портреты. Он оказался среднего роста, рыжеватым, обычного телосложения, без подавляющей властности, не ощущалось в нём внутренней силы. И Эфраим подумал, что Николай Второй недолго будет править громадной страной. Не дано ему этого. Подумал так, и постарался отбросить эту мысль в сторону, слишком уж кощунственной она ему показалась.

Николай Второй внимательно выслушал обстоятельный доклад молодого финансиста, не перебивал вопросами, поглаживал короткую бородку, и не сводил глаз с лица размеренно говорящего Эфраима Вульфа. Когда тот замолчал, царь спросил Манусевича-Мануйлова.

- Так это и есть ваш банковский гений?

Манусевич-Мануйлов утвердительно склонил голову.

- Именно так, Ваше императорское величество.

- Дельный доклад. Я и не предполагал, что наша семья настолько состоятельна.

Манусевич-Мануйлов не преминул вставить.

- Вы ведёте скромный образ жизни, государь, а в таких случаях состояние преумножается.

Николай Второй побарабанил пальцами по ярко блестевшей поверхности рабочего стола.

- Можно было бы жить ещё скромнее, но положение обязывает представительствовать. По роскоши судят о значимости правителя. И что же вы предлагаете?

Эфраим Вульф перешёл к предложениям.

Он называл суммы, которые следует разместить в иностранных банках, а какие можно оставить в России для использования на содержание царской семьи. Кроме того, царские поместья могут давать большой доход, и Эфраим пояснял, как это можно сделать.

Николай Второго нельзя было равнять с Григорием Распутиным, хоть он и почитал последнего. Он вникал в рассуждения молодого финансиста и не выдвигал никаких возражений. Только спросил:

- Не слишком ли большие деньги мы переместим в зарубежные банки?

- Не слишком, Ваше императорское величество, - ответил Эфраим.- Так будет надёжнее. 1905 год показал, что страна не гарантирована от потрясений, такие ситуации следует предусматривать и быть готовым к ним. Кроме того, иностранные банки надёжнее и предлагают больший процент для вкладов. Ваше состояние будет расти.

Царь с улыбкой посмотрел на Манусевича-Мануйлова.

- В ваш огород камешек, господин банкир.

Манусевич-Мануйлов с показным сожалением развёл руки в стороны.

- Что поделаешь, государь. Наши банки не столь мощны, как, скажем, Ротшильдовский. Исходим из своих возможностей.

Царь обернулся к Эфраиму Вульфу.

- Ваши доводы меня убедили. Поступайте так, как вы наметили. Только просьба: хранить всё в величайшем секрете. Нас и так наши недоброжелатели называют узурпаторами, кровопийцами и так далее. Если эти документы попадут им в руки, или они проведают о цифрах, которые вы только что назвали, это может вызвать большую смуту в стране. Никто не будет вникать в то, что состояние царской семьи складывалось столетиями. Для наших ниспровергателей будет важен конечный результат. Имейте это в виду.

Эфраим Вульф прижал руку к груди.

- Я гарантирую это, Ваше императорское величество.

Николай Второй встал из-за стола, протянул руку поднявшимся  Манусевичу-Мануйлову и его молодому советнику.

- Я доволен вами, господа, и выражаю вам признательность. Я распоряжусь, чтобы ваш труд получил соответствующее вознаграждение.

Манусевич-Мануйлов выставил вперёд ладони, будто обороняясь.

- Ваше царское величество, мы выполнили эту работу из любви и глубокого почтения к вам, как к государю. Одна возможность быть полезными вам, стократно окупает все наши усилия.

Николай Второй несогласно покачал головой.

- Благодарю за любезные слова. И всё же всякий труд должен быть достойно оплачен.

Манусевич-Мануйлов и Эфраим Вульф вышли из Зимнего дворца, и пошли по набережной вдоль Невы. Стоял чудесный летний день. Солнце ощутимо пригревало, пушистые облака плыли по небесной сини. И гладь реки, точно гигантское зеркало отражало их. Промытый весенними дождями город казался обновлённым и праздничным. Лёгкий ветерок морщил рябью зеленоватый речной простор, овевал лица, нёс терпкие запахи Финского залива.

- Большое дело мы с тобой сделали, брат, - задумчиво проговорил владелец банка. – И чести удостоились немалой. Только это такая честь, которая нам с тобой может стоить голов. Нужно не просто молчать о царском богатстве, а и вообще забыть о том, что знали.

Эфраим удивился.

- Кто что может узнать? Мы с вами, Владимир Михайлович, не из болтливых, а царю, тем более, нет смысла разглашать то, о чём мы ему доложили.

Манусевич-Мануйлов испытующе посмотрел на своего советника.

- Я где-то читал... Есть такая восточная мудрость: в стене живёт мышь, а у мыши есть уши. Как бы ни получилось что-то подобное в нашем случае.

Манусевич-Мануйлов не обладал особым даром предвидения, но, как показали дальнейшие события, в этом случае оказался прав.

Оба, владелец банка и его советник, погрузились в поток привычных  дел, которые влекли их по своей быстрине и не давали возможности вырваться из него, хотя бы на короткое время.

С той поры Манусевич-Мануйлов стал всесторонне доверять своему молодому помощнику и даже не таил, как случалось, от него свои секретные операции. Судьба Эфраима заботила его, точнее, её неустроенность, и владелец банка решил упорядочить и эту сторону жизни Эфраима Вульфа.

В один из дней, уже поздним вечером, он задержал своего советника.

- Есть разговор! – без долгих предисловий начал Манусевич-Мануйлов. – Открой сюда уши, Фима, - владелец банка с улыбкой воспроизвёл одесскую манеру речи. – Тебе идёт третий десяток, а ты один, как перст, и не делаешь никаких попыток создать семью.

Эфраим удивился.

-Владимир Михайлович, это не только от меня зависит.

- Понимаю. Один восточный мудрец вознамерился жениться на дочери правителя города. «Половина дела сделана, - сказал он. – Я хочу взять её в жёны. Осталось уговорить вторую сторону». Ты это имеешь в виду?

- Примерно так, - согласился советник. – Не встретилась мне девушка по душе, да и сам я... – Эфраим не договорил.

Манусевич-Мануйлов махнул на него рукой.

- Ты имеешь в виду свой нетоварный, жениховский вид? Это, брат, не помеха. Я знавал горбатых, косых и хромых, которые женились на красавицах. Деньги у тебя есть, голова на плечах, а это самые главные достоинства мужчины. Что же касается девушки, то я тебе помогу.

У меня есть племянница, ей двадцать лет. Настоящее её имя Эсфирь. Видишь, у вас даже имена немного схожи. В пять лет она осталась без родителей. Её мать и отец утонули во время шторма на Чёрном море. Пароход перевернулся, никого спасти не удалось. Девочка осталась одна, из близких родственников никого. Я оформил опекунство и взял её на воспитание. Красавицей её не назовёшь, но она очень экзотическая, еврейства в ней не чувствуется. Кроме того, я подумал и решил не усложнять ей дальнейшую жизнь, и сменил ей имя и национальность. Назвал её Дианой Самбелис и записал гречанкой. У неё способности к языкам, свободно говорит на немецком и французском, несколько хуже на английском, в гимназии изучала древнегреческий, так что тут всё в порядке. Сейчас она живёт в одном из моих домов, недалеко отсюда, вместе с родственницей моей жены Марией. Диана не замужем, изучает в университете древнюю историю, но это так, попутно, а в основном, коротает время в увлечениях. Не в развлечениях, а увлечениях. То живописью занималась, то принялась стихи писать, то в авиаторы подалась, как я ни препятствовал этому. Девица способная, всё у неё получается неплохо, но что-то главное для себя ещё не выбрала. Ну, да время ещё есть, торопиться ей некуда. Бойкая, острая на язык, со всеми на короткой ноге. Хорошей бы тебе женой была моя племянница, вы бы прекрасно дополняли друг друга. Что ты скажешь на это?

Эфраим с большим удивлением слушал своего патрона. С чего это тому вздумалось его женить?  И потом, что он может сказать по этому поводу? Диану он не видел, но, судя по той характеристике, которую ей дал опекун, вряд ли он заинтересует своенравную девицу. Слишком уж разные у них жизненные позиции, да и потом, его неприглядная внешность станет серьёзным препятствием в матримониальных замыслах владельца банка. Это одно. И другое, особого желания жениться у Эфраима Вульфа  не имелось. Сложившаяся жизнь устраивает его, и связывать с кем-то свою судьбу, осложнять её, в чём-то от кого-то зависеть... Ничего привлекательного для себя в этом Эфраим не видел.

Но не в характере владельца банка было отступать от того, что он задумал.

- Значит, сделаем так: я поселю тебя в том самом доме. Скажу Марии то, что есть на самом деле. Ты – мой сотрудник, неженатый, и тебе надо к кому-то прибиться. В смысле, где-то ночевать, питаться, кто-то обихаживать тебя должен. Мария – женщина душевная, ты её не стеснишь. Будешь платить ей, как постоялец, познакомишься с Дианой. Остальное зависит от тебя. Я надеюсь, сумеешь заинтересовать её, она любит всё необычное, а ты как раз из такой породы. Ну, а дальше видно будет. Я со своей стороны намекну девушке, что ты подходящая кандидатура для неё, деловитый, скромный, с будущим. Что ещё нужно для идеального супруга?

 - Как тебе мой план? – не без самодовольства осведомился  Манусевич-Мануйлов.

Эфраим пожал плечами. Жить на окраине Петербурга ему надоело, а тут есть возможность перебраться поближе к банку, да и если его будут привечать, в смысле, возьмут на себя его бытовые заботы, то чего желать лучшего? Что же касается Дианы, то тут загадывать нечего. Будущее покажет, хотя сам Эфраим не сомневался, вряд ли они подойдут друг другу. Но пусть Владимир Михайлович тешится своим замыслом, тут он, Эфраим Вульф, ни помогать, ни препятствовать ему в этом не будет.

Манусевич-Мануйлов жил по принципу: решено – сделано. Уже на следующий день он усадил Эфраима в свою карету, и они поехали к дому, где жили Мария с Дианой Самбелис.

Дом оказался внушительным особняком, в три этажа, неподалеку от петербургского центра. Эфраим даже опешил от его вида. Он знал, что владелец банка – человек состоятельный, но такого великолепия не ожидал. Здание выглядело солидно, блистало отделкой, мраморные колонны источали внутренний свет, каменные геркулесы  держали на своих плечах своды и балконы.

Эфраим покачал головой. «Вот это да!» - подумал он.

- Нравится? – горделиво осведомился Манусевич-Мануйлов. – Достойная оправа моей племяннице. Да и тебе тут местечко найдётся.

Мария оказалась полной, улыбчивой женщиной лет сорока с лишним, будущего жильца встретила приветливо.

- Да, я что? – проговорила она, поведя рукой вокруг себя. – Места предостаточно, хоть целый этаж занимайте.

И внутри здание никого не могло оставить равнодушным. Белизна стен, позолота, ковры устилали полы от края и до края, широкая лестница вела на верхние этажи.

Эфраим Вульф не приходил в себя от изумления. Это сколько же нужно затрачивать усилий и средств, чтобы содержать такой дворец в идеальном порядке?!

- Мария тут домоправительница, - пояснил Манусевич-Мануйлов. – Слуг и помощников у неё в достатке. Ты не смотри, это она с виду кажется добродушной, а когда надо, и спросить может, и вразумить не постесняется.

- С людьми нужно себя строго держать, - согласилась Мария. – Иначе быстро на шею сядут, да и работать начнут, спустя рукава.

Эфраиму отвели три комнаты на втором этаже. Это были спальня, гостиная и рабочий кабинет. Живший до сих пор непритязательно и скромно, молодой советник чувствовал себя стеснённо и уже пожалел о том, что поддался на уговоры владельца банка.

А Манусевич-Мануйлов весь лучился самодовольством. По натуре он был тщеславным человеком, и по поводу и без повода любил слепить глаза окружающим блеском своей значимости. Поводил Эфраима по этажам, показал оранжерею на третьем этаже, солярий на громадном балконе, картинную галерею с полотнами видных художников, жилые и подсобные помещения, после чего уехал.

Эфраим поговорил с Марией, согласовал с ней распорядок своих дней, завтраки и ужины, обедал он в банке. Мария держалась с ним просто, по-матерински, и молодой советник почувствовал себя увереннее.

- Мы тут вдвоём с Дианой, - рассказывала Мария. – Все остальные – уходящие-приходящие. Вам тут будет свободно, никто не помешает заниматься делами. Диана уходит утром, и до вечера. То всё авиацией занималась, дело новое, молодёжь к этому занятию тянется. Сперва летала с Уточкиным, слышали, наверное, про такого. Потом окончила курсы в аэроклубе, получила свидетельство авиатора, самостоятельно стала подниматься в воздух. Вот уж я страхов натерпелась, а вдруг упадёт! Сколько их, отчаянных, побилось. Но пока Бог миловал. Сейчас ждут новые самолёты из Франции, закупили там несколько. Так что пока Диана на земле сидит. Так нет бы, дома отдохнуть, посидеть спокойно, новое увлечение себе нашла. На лошадях в Манеже скачет. Ведь девица на выданье, собой ничего, а, поди ж ты, никакой серьёзности. Кто такую замуж возьмёт?!

И Мария сокрушённо вздохнула.

День был воскресный. Эфраим перевёз свои пожитки в тот же день, забрал кое-какие документы из банка, и расположился в своих апартаментах.

После обеда, оказавшегося просто великолепным, поднялся к себе, сел за стол, обложился бумагами и книгами по экономике и банковскому делу, и проработал до вечера. Чувствовал себя неплохо, и пришёл к выводу, что роскошь – вовсе не пустая трата средств, ка казалось ему раньше. Удобство и красота способствуют хозяйскому отношению к жизни и прививают уважение к самому себе.

Эфраим Вульф часто вспоминал родную Хацепетовку и размышлял о своём стремительном взлёте. Это надо же подняться от трактирного служки до советника владельца банка, а точнее, до ведущего финансиста в Петербурге! Не было у него намерения переоценивать себя и свою значимость в банковском мире северной столицы. Но в то же время понимал, что многое сделал, чтобы в городе сложилась действенная финансовая система, вобравшая в себя все городские банковские учреждения.

С переездом в новый дом жизнь Эфраима стала намного комфортнее. За считанные минуты доходил он до своего банка, не было нужды, как прежде, ловить извозчика и трястись в пролётке добрый час по извилистым окраинным улочкам. Прогулки по свежему воздуху оздоровили его, он стал крепче спать, ел с аппетитом, да и работа спорилась.

Две недели прожил он в новом доме, а Диану так и не видел. Где она пропадала, не знал, приходила поздно, ужинала заполночь, а утром ещё спала, когда Эфраим уходил на работу.

Но всему своё время, не зря так утверждал древний Екклесиаст в своих раздумьях. В один из воскресных дней Мария особенно постаралась с обедом, сказала, что Диана тоже будет обедать с Эфраимом. Он ощутил робость и стеснение, хотел уже отказаться от еды дома и поесть в каком-нибудь дешёвом ресторанчике. Но любопытство пересилило, остался дома.

Диана вошла в столовую комнату стремительно, точно спасалась от преследования. Держалась просто, без церемоний. Подала руку Эфраиму, по-мужски стиснула его пятерню.

- Так вот какой наш новый жилец! Дядя (имелся в виду Манусевич-Мануйлов) так нахваливал вас, что я решила посмотреть своими глазами на такую диковину. Он называет вас Ньютоном в финансах, - и она от души рассмеялась.

Диана с первой же минуты покорила сердце молодого советника. Теперь он понял, почему избегал знакомства с женщинами и не особо интересовался ими. Он ждал встречи именно с такой девушкой, и не обманулся в своих ожиданиях.

Да, Диану нельзя было назвать красавицей. Лицо её не отвечало стандартам красоты. Лоб был великоватым, глаза блестящими и чуть навыкате, нос длинноват и украшен горбинкой. Кожа смуглая, походившая на тщательно отполированный мрамор. Верхние скулы заметно выдавались, губы казались излишне полными и чувственными, брови выгнуты дугами. Но все эти лёгкие неправильности, сливаясь воедино, придавали девушке особую привлекательность. Она была, как говорится, самобытной, и, действительно, походила то ли на гречанку, то ли на испанку, а если одеть её в цыганский наряд, то и от цыганок не отличишь. Как ни вглядывался Эфраим, но никаких семитских черт в облике Дианы не уловил, а уж он-то повидал еврейских девушек в своём предместье. И он подумал, что правильно поступил Владимир Михайлович, изменив её имя и фамилию и дав другую национальность. Девушка только выиграет от этого, хотя, признаться, в еврействе Эфраим не видел ничего зазорного. Древний народ, давший миру столь многое во всех сферах жизни, что не вместить описание в солидный, полновесный том. А что до гонений на евреев, так это во все века было продиктовано завистью народов и ничем больше. Когда сам не можешь приноровиться к обстоятельствам и сохранять своё «я», то начинаешь поначалу завидовать, а потом и ненавидеть тех, кто жизнеспособнее и удачливее, чем сам, да и умнее при этом. Но об этом Эфраим Вульф предпочитал не распространяться. Поглядывая на Диану искоса, вроде ненароком, он ещё раз подумал, что, да, она не красавица, но настолько экзотична, что не мудрено увлечься ею с первых же минут знакомства.

Эфраим ел, и не понимал, что ест. Диана его о чём-то спрашивала, а он не сразу вникал в смысл её слов и отвечал невпопад. Он целиком попал под её обаяние, и потребуй девушка от него любой безумной выходки, он тотчас совершил бы её, без последующих раскаяния и сожаления.

Но минуты шли, молодой советник вживался в обстановку и почувствовал себя увереннее, тем более, что Диана держалась просто, без жеманства.

- Неужели вы, действительно, летали на самолёте? – поинтересовался он.

- Летала, - подтвердила она. – Правда, не столько, сколько хотелось. Самолётов немного, на каждый из них по десять пилотов. Хорошо, что знаменитый Уточкин уступал мне свой черёд.

- И не страшно было?

- Поначалу страшновато. Самолёт тяжело отрывается от земли, чудится, вот сейчас рухнет на землю. А когда поднимешься выше, такой восторг охватывает… Хочется петь, кричать, голова кружится от эйфории. Нет, это не передать словами, подобное нужно пережить самому. Я как-то не задумывалась над тем, что можно погибнуть в полёте. Техника ещё не совершенная, а когда разбился Уточкин, я стала бояться и перестала летать. Понимаю, от судьбы не уйдёшь, а всё равно – не могу себя пересилить.

- Вы верите в переселение душ? – спросила она неожиданно.

Эфраим не сразу нашёлся, что ответить.

- Я как-то не задумывался над этим, - честно признался он.

Диана укоризненно взглянула на него.

- Это потому, что вам не приходилось рисковать, подвергаться опасностям, вы и живёте настоящим моментом, не задумываясь о будущем. Вы, наверное, после смерти воплотитесь в какую-нибудь математическую формулу, а может в бухгалтерский отчёт, или как он там у вас называется. А я часто думаю о жизни после смерти. И, знаете, я уверена, что после кончины стану птицей, вот тогда в полной мере наслажусь ощущением свободного парения в воздухе. Ну, хватит об этом, - перебила Диана саму себя. – Что-то я заговорила о мрачных вещах, а нам с вами нужно ещё не один десяток лет разменять прежде, чем  подойдём к старости. А чем вы увлекаетесь, кроме сидения в банковской конторе?

Эфраим пожал плечами.

- Признаться, ничем. Дел столько, что ими целиком заполнены сутки. Несколько часов уходит на сон и на еду, а так всё время в делах.

Диана засмеялась.

- Ну, да, конечно. Ваш коллега Ньютон говаривал, что нет большего наслаждения, чем занятие наукой. А я вот сейчас занимаюсь конным спортом. До этого пробовала ходить на яхте, участвовала в велосипедных гонках, а теперь вот подружилась с лошадьми.

- Скачете на лошадях? – удивился Эфраим.

Диана провела рукой по волосам, словно проверяя, не растрепалась ли причёска. Волосы у неё были густые, отливали синевой, а теперь, когда полуденные лучи солнца, проникавшие в окно, освещали её, волосы вспыхивали разноцветными искорками, точно девушка находилась под электрическим напряжением. Это было так необычно, что Эфраим залюбовался Дианой, и в то же время мысленно укорял себя за это, будто совершал что-то запретное. Но что поделаешь, он столько лет был лишён общения с женщинами, и теперь поневоле восполнял это духовное воздержание.

- Нет, до скачек ещё не дошло, - пояснила Диана. – Я занимаюсь выездкой в Манеже. Тоже увлекательное занятие. Лошадь – необычайно умное животное, ей не чуждо благородство. Иногда мне кажется, что она человечнее, чем люди. Ей свойственны любовь, сострадание, сочувствие; она без раздумья пожертвует собой, чтобы спасти человека, который пришёлся ей по сердцу. Знаете, некоторые учёные утверждают, что у животных нет разума, они, мол, руководствуются инстинктами, а я не согласна с этим. Возьмём, к примеру, тех же лошадей, кошек, собак. Пообщайтесь с ними, приглядитесь к ним, и вы увидите, что они не просто разумны, а разумны в полном смысле этого слова. Они понимают всё без слов, способны радоваться и переживать, а уж если говорить о преданности, то людям нужно поучиться у них.

Большие напольные часы в столовой громко пробили три раза.

- Ой, заболталась я, - всполошилась девушка. – И вас заговорила, и сама забыла о времени. Мне ведь в Манеж нужно. Но вы умеете так слушать, так проникаться настроением собеседника, что с вами отвлекаешься от всего. Я рада, что познакомилась с вами, нашла общий язык. Постараюсь теперь видеться почаще. Адью, месье финансист.

И Диана стремглав выскочила из столовой. Эфраим сидел за столом, охваченный впечатлением от общения с необычной девушкой. Он воспринимал её, как судьбу, хотя вряд ли может рассчитывать на какую-то взаимность. Уж слишком они различны во всём. «В одну телегу впрячь неможно коня и трепетную лань», - вспомнилась ему строка Пушкина. Он ещё долго бы сидел в столовой, но вошла Мария и принялась собирать со стола посуду. С улыбкой поглядела на задумчивого молодого человека.

- Задела Диана за живое? – спросила Мария без околичностей.

- Больше некуда, - согласился Эфраим со вздохом.

С того дня они с Дианой виделись часто. Она старалась приходить к ужину, и вечерние посиделки затягивались допоздна. Говорили о самом разном, не обошли стороной вопрос веры и религии. Незаметно для себя они перешли на «ты», что было естественно в их возрасте.

- Ты веришь в Бога? – спросила Диана.

Эфраим затруднился с ответом. Он вырос в религиозной семье. Евреям не чужд фанатизм в вере, особенно тем, кто не получил стоящего образования, часто порождающего скепсис. В семье трактирщика Вульфа строго соблюдались все обряды иудейской религии, а её заповеди были теми критериями, которые определяли обыденную жизнь, как взрослых, так и детей. И Эфраим в детстве, а потом и в юности, нисколько не сомневался в божественности Священного писания – Торы и в существовании строгого божества Яхве. Это уже потом, когда перебрался в Петербург и оказался в среде вольнодумцев, каких немало было в банковских кругах, он не то, чтобы стал сомневаться в существовании Единого Бога и необходимости поклоняться ему, просто вопросы религии отошли на второй план, оттеснённые множеством дел. Перестал молиться, чтить святость субботы. Но всё равно в душе жило ощущение чего-то, стоящего высоко над людским бытием, какого-то верховного существа которое надзирало за каждым из людей, направляло их на истинный путь и воздавало за праведность и прегрешения в полной мере.

Об этом и рассказал Эфраим внимательно слушавшей его тёмноглазой девушке.

- Вот странно,- еле слышно проговорила она, так, как говорят о сокровенном. – У меня такое же чувство в отношении Всемогущего Божества. Я вроде бы и не особенно крепка в вере, но и перешагнуть через  её каноны не в состоянии. Должно быть, подсознательная или сознательная крепость в вере – одна из особенностей нашего народа. Вера дисциплинировала  поколения евреев, была тем фундаментом, на котором держалось крепкое здание выживаемости древней нации. Не случайно нас называют избранным народом.

Слово «нас» колокольным звоном отдалось в сознании молодого финансиста. Значит то, что опекун сменил ей имя и фамилию, записал гречанкой,  имело для Дианы мало значения. В своей сущности она так и осталась дочерью своего народа и не отреклась от него. И осознание этого сблизило Эфраима  с необычной девушкой, так стремительно вошедшей в его жизнь.

Их беседы походили на познание различных миров. Эфраим представлял мир строгого рационализма, в котором всё выверяется знанием, рассудком и трезвым рационализмом. Она же – мир стихийных увлечений, когда разум отходит на второй план, а на первый выходит чувство. И обоим было интересно и немного жутко, как будто они заглядывали в глубину разверзшейся под ногами пропасти.

Но его познание подогревалось начинающейся влюблённостью. Её же – большим интересом к тому, с чем она до сих пор ещё не сталкивалась.  Трезвый рационализм Эфраима Вульфа подсказывал ему, что он не задел её сердца, и как только они вникнут в сущности друг друга, так Диана потеряет к нему интерес и перейдёт на товарищескую ступень общения. Ему же суждено жить с чувством неразделённой любви, которая способна приносить лишь огорчения. Пусть будет так, но это будет потом. А пока он жил каждой минутой встречи с Дианой, руководствуясь истиной: лучше смотреть правде в глаза, чем убаюкивать себя ложью.

Он не мог насмотреться на девушку. Она казалась ему совершенной во всём. И в том, как выглядела, как говорила, какими были черты её лица. Она напоминала ему древнегреческие статуи, порождённые вдохновением создателей. Особенно завораживали её глаза. Разное освещение наполняло их разным содержанием. Они то походили на озёра, наполненные тёмной, искрящейся влагой, то на янтарь с его изменчивым блеском, то на драгоценные агаты, столь чтимые древними египтянами. Любуясь девушкой, Эфраим подчас настолько забывался, что замолкал на полуслове, и требовалось немалое усилие, чтобы вспомнить, о чём он говорил и довести мысль до конца. Понимала ли Диана, что происходит с ним? Конечно же, понимала. Женское сердце по чуткости превосходит любые приборы. Но она сама была свободна от увлечения парнем, и потому его влюблённость лишь забавляла её. Ей было интересно с ним, но, уйдя из дома, она забывала о нём. Слишком уж разнообразным и увлекательным был тот мир, в котором она находилась. А Эфраим не мог отрешиться от своего чувства. Прежде сосредоточенный и строгий в аналитике, он отвлекался, перо застывало над бумагой и, вспоминая какую-нибудь забавную фразу Дианы, он улыбался, немало удивляя тем самым сотрудников банка, которые считали доселе советника банкира бездушной счётной машиной.

Ему вспомнилось высказывание известного психотерапевта Зигмунда Фрейда: «Мы выбираем не случайно друг друга... Мы встречаем только тех, кто уже существует в нашем подсознании».

Так что же, выходит, что образ Дианы, как идеальная модель женщины, уже существовал в его подсознании, и, когда он увидел её, то мысленный образ наложился на действительный, и возникло чувство поначалу симпатии, а потом и зарождающейся любви? Стало быть, их встреча определена самой судьбой, и ей же надлежит или развить её до логического завершения, или оборвать в самом начале.

«Будущее покажет», - решил Эфраим с невольным вздохом.

С Дианой что-то происходило. Эфраиму казалось, что она накануне какого-то важного решения, но сама не может прийти к нему. Ей нужен толчок или может подсказка, как ей быть  и что делать? Но для этого нужно открыться парню, а она не пускала его в тайники своей души. Её состояние хорошо выразила домоправительница Мария. «Бес-девка, - сказала она, - и сама в беспокое, и другим покоя не даёт».

- Скажи, Эфраим, - задумчиво осведомилась как-то Диана. – Ты способен на риск?

Эфраим задумался, слишком уж неожиданным был вопрос.

- Мы с тобой находимся в разных жизненных сферах, - наконец заговорил он. – И потому понятие риска у каждого своё. Я рискую ежедневно, но профессионально, если можно так выразиться. Я советник и аналитик, ко мне приходят консультироваться крупнейшие финансисты и предприниматели. Я вникаю в их проблемы и подсказываю, как решить ту или иную из них. Риск ли это? Да, риск. Если мой совет окажется неверным, то пострадает не только мой авторитет, а и дельцы, доверившиеся мне. Они могут потерять не только деньги, разорение нередко сопровождается душевным расстройством, а то и самоубийством. Мне приходится помнить об этом, быть предельно внимательным, пускать в ход своё чутьё, чтобы, не дай Бог, как говорится, не допустить ошибку. До сих пор у меня обходилось без просчётов, но ощущение риска у меня постоянное.

Что касается тебя, Диана, то ты рискуешь по-иному. Тебя привлекает острота жизни: пьянящее ощущение  полёта на аэроплане, гонка на велосипеде, преодоление барьеров на лошади. Это, так сказать, физический риск, который может закончиться или ушибами, или гибелью. Такой риск не всегда оправдан, но он привлекает людей возможностью испытать себя, проверить себя на мужество и смелость.

Мне кажется, риск, как и многие понятия в нашей жизни, многогранен, и каждый рискует по-своему, но без риска человек существовать не может. Риск – это тот пробный камень, который выявляет сущность каждого из нас, чем бы мы ни занимались. Мы рискуем постоянно, по мелочам или по-крупному, он в самой сущности нашего бытия. Риск, если можно так выразиться, это тот катализатор, который ускоряет ход прогресса, приводит, как правило, к новым открытиям.

Я ответил на твой вопрос?

- И да, и нет, - задумчиво проговорила Диана. – Я должна принять важное решение, от которого зависит – буду ли  я существовать в прежнем круге своих увлечений, или моя жизнь обретёт совершенно иное содержание, связанное со смертельным риском? Я, как маятник часов, колеблюсь, но для долгого раздумья времени мне не дано.

Ты способен принять такое решение?

Эфраим пожал плечами.

- Ты не хочешь сказать, какое это решение. И потому остаётся рассуждать лишь умозрительно. У меня ещё не было такой ситуации, в которой я должен был бы решить что-то кардинальное. Но зная себя, я думаю, мог бы принять нужное решение, даже...

- Даже, если бы за него пришлось заплатить жизнью? – подсказала Диана.

- Даже, если бы за него пришлось заплатить жизнью, - согласился Эфраим.

Через пять лет Эфраим Вульф окажется именно в такой ситуации, когда его решение, брошенное, как гирька, на ту или иную чашу весов, поставит его перед выбором – сохранить жизнь или оборвать её, но не поступиться честью профессионала?

Диана поднялась из-за стола, подошла к Эфраиму.

- Спасибо тебе, - сказала она, - ты помог мне определиться с выбором.

Она поцеловала его в щёку, и, по обыкновению, стремительно вышла из столовой. А он так и не узнал, какое же она приняла решение, и в чём заключалось его содействие в данном случае.

                                    ГЛАВА   ТРЕТЬЯ

Но прежде, чем начать говорить о том, какое решение приняла Диана Самбелис, следует рассказать, как проходили её дни, каким было её новое увлечение. Половину дня она проводила в Манеже, где любители конного спорта занимались выездкой лошадей, а также на лошадях  преодолевали препятствия. Попала в Манеж она случайно. Занимаясь живописью, она задумала написать картину «Лошади в грозу». Хотелось передать на полотне красоту и грацию этих благородных животных, и стремительность их бега.

Породистых лошадей в Манеже было много. Диана делала с них зарисовки карандашом в альбоме, а потом зрелище взятия барьеров всадниками увлекло её, и она забыла об альбоме. Смотрела, как говорится, во все глаза, иногда непроизвольно стискивая руки, когда лошадь задевала задними ногами  жерди на препятствиях, и, казалось, вот-вот упадёт.

- Нравится? – услышала мужской голос.

Оглянулась, рядом с ней стоял владелец Манежа, бывший кавалергард Оболенский. Уже пожилой, седоусый, он, тем не менее, выглядел молодцевато, сохранил офицерскую выправку, а на лошадях сидел так уверенно, будто и не было на плечах груза прожитых лет.

- Очень! – восхищённо откликнулась Диана.

- Так в чём же дело? – Оболенский коснулся её руки. – Приходите и осваивайте наше мастерство вместе с нами.

- А можно?

- Нужно, - улыбнулся Оболенский.

С того дня Диана часами пропадала в Манеже. Лошади относились к ней с привязанностью, негромко ржали при виде её и тянулись к девушке, напрашиваясь на ласку. У неё открылся талант наездницы, и владелец Манежа восхищённо прищёлкивал языком, глядя, как уверенно справляется она с самыми норовистыми лошадьми, и с каким бесстрашием преодолевает барьеры.

- С вами, мадемуазель,  мы возьмём все призы на международных состязаниях, - сказал с похвалой старый кавалергард.

Манеж посещала элитная публика: видные дипломаты, титулованная знать, потомственные дворяне  с громкой родословной. И хотя Диана  не могла похвалиться своим происхождением, однако, вскоре стала своей, и знатные посетители относились к ней, как к ровне, и даже несколько покровительственно.

Не обошлось и без сердечных привязанностей. То один, то другой наследник какого-нибудь громадного состояния предлагали ей руку и солидные капиталы, или же поужинать в ресторане, провести пикник на природе, а то покататься на яхте по Финскому заливу. Диана всем отказывала с извиняющейся улыбкой, объясняя отказ занятостью учёбой в университете. Отличить кого-то одного из таких ухажёров, значило осложнить её отношения с остальными.

Особые знаки внимания ей оказывал Отто Майер, военный атташе германского посольства, высокий, сухопарый, с редкими белёсыми волосами, прикрывавшими заметную плешь. В правом глазу его неизменно сверкало стёклышко монокля. Отто Майер не снимал его даже во время выездки лошади или скачки на ней. Казалось, он так и родился с моноклем.

Не отставал от него и обер-лейтенант Германской военной миссии в Петербурге Дитрих фон Вернер. Этот был ещё молод, года на три постарше Дианы. Ростом чуть повыше, но гибкий, мундир сидел на нём в обтяжку, «в рюмочку», по выражению портных, и подчёркивал стройность его фигуры.

Оба немецких дипломата соперничали между собой в борьбе за симпатию девушки-гречанки с экзотической внешностью. Отто Майер пытался произвести впечатление высокой должностью в посольстве, а Дитрих фон Вернер знатной родословной.

Обоим не чужда была немецкая прямолинейность. Уже через месяц после знакомства германский атташе предложил Диане стать его любовницей. «Жениться, фройляйн, я на вас не могу, поскольку женат и есть дети. Оставить их, значит, потерять должность в посольстве. Но со мной вы поездите по свету, и я могу неплохо платить вам», - заявил Отто Майер, сверкая стёклышком пенсне. Он был настолько уверен в том, что оказывает Диане большую честь, что даже опешил, когда она вежливо отказала ему. «Денег у моего опекуна достаточно, - с иронией отпарировала девушка. – Он владелец банка, и я не стеснена в средствах. Что касается поездок по свету, у меня будет такая возможность после завершения учёбы в университете. Любовницей быть я не хочу, я хочу быть любимой, а это не одно и то же».

«Я надеюсь, вы передумаете, - холодно произнёс военный атташе. – Большего вам вряд ли кто предложит».

С того дня он держался с Дианой несколько отстранённо, хотя не чуждался её. Приглашал Диану в рестораны пообедать, она не отказывалась, но держалась в рамках приличия, не давая никаких поводов надеяться на нечто большее.

Обер-лейтенант Дитрих фон Вернер пошёл дальше. Он предложил Диане выйти за него замуж, но их брак должен сохраняться в тайне. «Я из привилегированной дворянской семьи, - пояснил обер-лейтенант с извиняющейся улыбкой. – Брак с вами моя семья не примет».

«И как будет выглядеть наша супружеская жизнь?» - поинтересовалась Диана.

Дитрих фон Вернер обрадовался, сочтя, что его предложение пришлось необычной гречанке по душе. «Мы будем встречаться в номерах гостиниц, - поспешил пояснить он, - иногда вместе проводить свободное время, и ... ждать. Мои родители уже стары, после их кончины можно будет открыться. Тогда вы обретёте титул графини и возможность жить в нашем поместье».

Диану покоробила абсурдность такого предложения. «Мой милый господин фон Вернер, такой брак будет походить на воровство, - сухо отпарировала девушка. – Я не принадлежу к любительницам чужого имущества. Зачем вам связываться со мной? В гостиницах немало девочек свободной профессии, есть красивее меня, и они обойдутся вам дешевле. Сама я придерживаюсь принципов эмансипации, и громкие титулы меня не интересуют. Поместье у меня есть своё, и, думаю, не хуже вашего. Так что, видите, ничего в вашем предложении для меня привлекательного нет. В свою очередь, могу предложить остаться добрыми товарищами и считать, что вот этого делового разговора у нас не было».

И молодой обер-лейтенант Дитрих фон Вернер, скрепя сердце, принял предложение Дианы, хотя нет-нет да срывался на попытки объясниться в чувствах, но всякий раз встречал вежливое непонимание.

Проявлял симпатии к Диане и турецкий промышленник Мамед-оглу, тоже завсегдатай петербургского Манежа. Невысокий, плотный, черноволосый, с полоской густых усов, он походил на крепкого жука. На лошадях держался плохо, и с завистью следил за успехами в конном спорте изящной, разбитной девушки. Ему было около сорока лет, но Мамед-оглу молодился и считал себя неотразимым. Представившись девушке, он сразу же заявил, что является родственником турецкого султана, и денег у него столько, что из них может сложить стены дворца. И он может поделиться ими с очаровательной девушкой, пусть только назовёт сумму. Диана смерила его холодным взглядом и заявила, что не считает себя товаром, выставленным на аукцион. Сожалеет, но господин промышленник обратился не по адресу.

Мамед-оглу опешил, но с того дня стал держаться  с девушкой предупредительно, хотя так и не понял причины отказа. «Надо было самому назвать сумму, - с сожалением подумал он. – А вдруг бы не угадал, опять плохо бы было. Чёрт их поймёт, этих петербургских девок!»

С немцами Диана говорила по-немецки, удивляя их безукоризненным берлинским выговором. С турком изъяснялась по-французски, но это  язык он знал скверно, произносил слова с сильным акцентом, таким, что не сразу удавалось понять его.

Диана продолжала посещать Манеж, всё больше увлекаясь конным спортом. В лошадей она была просто влюблена, и благородные скакуны платили ей искренней привязанностью. Своих ухажёров она поставила на места, ничем не давая понять, что помнит состоявшиеся разговоры по душам. Держалась с ними по-товарищески, и они волей-неволей приняли эту форму общения.

Хозяин Манежа, бывший кавалергард Оболенский, от души забавлялся, наблюдая за попытками немецких и турецкого сердцеедов покорить экзотическую девушку, и за тем, с какой лёгкость она их поставила на места. Так разбиваются морские валы о твердь бетонного волнореза.

Поначалу Оболенский хотел помочь девушке отвадить навязчивых поклонников, но, когда она это сделала сама, то проникся к ней ещё большим уважением и создавал все условия, чтобы Диана с пользой проводила время в его заведении. Он даже отказывался брать с её плату за посещение Манежа. «Есть побогаче вас, пусть они и раскошеливаются, - галантно говорил старый кавалергард. – Вы у меня почётная наездница, и оставайтесь такой и дальше».

Диана продолжала коротать дни в прежних занятиях. Самой себе она напоминала мотылька, порхающего по цветочному лугу. Много солнца, ароматы разнотравья и обилие нектара. Но иногда её саму пугала  беспечная трата времени, накатывала тоска, и тогда она уединялась в своих комнатах и не хотела никого видеть. Эфраима беспокоили такие перепады настроения у нравящейся  ему девушки, он порывался поговорить с ней, как-то утешить, но домохозяйка удерживала его. «Дорогой Вульф, - говорила она низким, грудным голосом, - неужели вы не понимаете, что это издержки молодости? Впрочем, откуда вам это понять?  Вы ещё сами не стары годами, а уже состарились душой. Диане хочется чего-то яркого, необычного, жизнь кажется ей монотонной. Но это пройдёт, как только она выйдет замуж».

Мария была неплохим психологом. Диане, действительно, нужна была встряска, смертельный риск, который придал бы особую остроту её жизни. Она пошла в аэроклуб и даже захотела подняться в воздух на новом «Фармане», но не смогла пересилить себя. Гибель известного авиатора Уточкина, который был её наставником, отвратила её от авиации.

Ожидание редко когда бывает бесцельным. Когда мы чего-то очень хотим, случай сам идёт нам навстречу.

Диана приметила одного мужчину, который часто заходил в Манеж. В его внешности не было ничего примечательного, он пристально разглядывал девушку, а когда они встречались глазами, торопливо отводил их. Мужчина был чуть выше среднего роста, всегда тщательно выбрит, одевался добротно, но без претензий на изысканность. Примечательна была только ямочка на подбородке, отчего он казался раздвоенным.

Мужчина не походил на ухажёра, но, очевидно, ему что-то было нужно от Дианы, коли он уделял ей такое пристальное внимание. Но что характерно, он появлялся в Манеже тогда, когда там не было ни немецких офицеров, ни турецкого промышленника.

Уже после упражнений с лошадью, когда девушка сидела на скамейке, собираясь с силами, к ней подошёл хозяин Манежа, сел рядом и вполголоса сказал:

- Диана, с вами хотят поговорить.

- Кто? – удивилась девушка. – А что, это так сложно? Пожалуйста, я сейчас свободна.

Оболенский несогласно покачал головой.

- Разговор предстоит серьёзный, тут не место.

И когда девушка вопросительно посмотрела на Оболенского, он пояснил:

- Пройдите в мой кабинет, там вас ждут.

Заинтересованная Диана даже не стала переодеваться. Как была в костюме для верховой езды, в таком виде и пошла в кабинет директора Манежа.

Кабинет ей был знаком. Небольшой, тесноватый, из мебели стол и четыре стула, да шкаф со стеклянными дверцами, уставленный кубками и призами, взятыми в конных состязаниях. Множество Почётных грамот украшали стены.

На директорском месте сидел тот самый мужчина, которого девушка приметила в Манеже. Он приподнялся навстречу девушке, жестом пригласил её сесть на стул у окна.

- Мы с вами знакомы заочно, - проговорил он с улыбкой, - а теперь пришла пора познакомиться поближе.

- Не понимаю, -  покачала головой Диана, - какая такая пора?

- Сейчас всё объясню.

Мужчина взял карандаш из подстаканника, легко постучал им по столу.

- Давайте, представлюсь. Я – полковник Российской военной разведки. Фамилия – Матвеев, зовут Иван Гермогенович.

Диану словно холодом обдало. Звучало впечатляюще – полковник Российской военной разведки.

- И что вам от меня нужно? – спросила она.

Матвеев помедлил, очевидно, готовясь к тому самому серьёзному разговору.

- Давайте, будем говорить без околичностей и реверансов. Наш разговор вас ни к чему не будет обязывать. Если придём к какому-то соглашению, отлично, если нет – забудем об этой встрече, будем считать, что её не было. Согласны?

- Вообще-то согласна, - отозвалась девушка. – Но я всё-таки не понимаю. Военная разведка и я, что может быть общего?

- Сейчас объясню, - пристальный взгляд полковника смущал девушку. Было такое впечатление, словно Матвеев пытался заглянуть в глубины её души.

- Мы хотим пригласить вас сотрудничать с нами. Прежде всего, чтобы вы знали, наш разговор пойдёт с ведома вашего опекуна, а, точнее, дяди, Владимира Михайловича Манусевича-Мануйлова.

Диана искренне удивилась.

- Он что, тоже сотрудничает с вами?

Матвеев улыбнулся. Манера говорить у него была доверительная, а улыбка располагала к себе.

- Скажем так, он помогает нам… Ваша биография, уважаемая Диана, знакома нам досконально. Лично я давно наблюдаю за вами, сперва незаметно, а потом открыто, уже в Манеже. Составлял ваш психологический портрет, если можно так выразиться.

- Интересно, - протянула девушка. - И каков он?

- Довольно любопытный, - пояснил Матвеев. – Вы сдержанны, не боитесь рисковать, хотя трагический случай с Уточкиным несколько выбил вас из колеи. Умны, вам легко даются иностранные языки, у вас хорошая память. Вы можете привлечь человека к себе, поскольку коммуникабельны, правда, когда человек вам интересен. А когда он начинает надоедать, вы легко можете порвать с ним знакомство. И что особенно важно для нас, вы ищете остроту ощущений. Отсюда и полёты на аэропланах, и велосипедные гонки, и конный спорт. Кроме того, вы наблюдательны, умеете вникать в ситуацию и делать правильные выводы. Можно продолжать и дальше, но, думаю, сказанного достаточно. Отсюда следует вывод: вы – идеальная кандидатура для военной разведки.

Диана позволила себе усмехнуться.

- В качестве кого? Шпионки?

Матвеев посерьёзнел, укоризненно покачал головой.

- А вот это уже ни к чему, такое ёрничанье. К вашему сведению, есть разведчики, и есть шпионы.  В чём отличие, спросите вы. Поясню. Разведчик действует во имя Родины, он – человек долга и убеждений, и потому сознательно идёт на риск. Это, без преувеличения, романтическая фигура. Он не продаётся и не покупается. Шпион, в отличие от разведчика, не имеет моральных принципов. Ему всё равно на кого работать и чем заниматься, лишь бы платили. Он продажен, и ваша усмешка в данном случае понятна. Я предлагаю вам быть разведчицей во имя России, это благородная профессия. Кроме того, у вас есть все данные для того, чтобы быть разведчицей. Вы хорошо разбираетесь в людях, находите нужный тон в общении с ними. Вы не типичная красавица, каких много, вы экзотичны и привлекательны для мужчин, а это то средство, которое позволяет получать нужную информацию.

Диана вспыхнула от услышанного.

- Я должна идти на связь с ними?

Матвеев постучал кончиком карандаша по столу.

- От вас этого никто требовать не будет. Я думаю, вы сможете обходиться без амурных привязанностей. Ваша недоступность будет разжигать мужчин, они будут терять головы, а, значит, потеряют осторожность. Такой вариант разведчицы более сложен, нежели тот, при котором, как вы изволили выразиться, идут на связь. Есть у нас и такие, не буду скрывать.

- Получается, вы меня вербуете? – продолжала допытываться Диана.

Матвеев несогласно помотал головой.

- Не совсем так. Вербовка подчас связана с шантажом. Допустим, поймали мы вас на каких-нибудь злоупотреблениях, опять-таки на связи с иностранцем, и ставим вас перед выбором: или сотрудничаете с нами, или организуем громкий скандал, скажем, с помощью прессы, и вам потом уже трудно будет вернуть себе доброе имя. Есть и другие способы вербовки, но итог – вынужденное соглашение с нами. Наш случай другой – добровольное сотрудничество во имя Родины, повторю опять. Звучит несколько высокопарно, но суть точная.

Я обещаю вам напряжённую жизнь, действия на грани риска, интересную деятельность, которая будоражит нервы и ускоряет ток крови в жилах. Вы ведь подсознательно стремитесь к этому, признайтесь самой себе. Разведчиком может быть не всякий, эта сфера занятости тоже требует особого таланта. Нужно быть хладнокровной в опаснейших ситуациях , вы это сможете, нужен артистизм и умение вживаться в любую среду, и это вам присуще. Словом, вы просто находка для нас. Это не только моё утверждение, таково мнение и моего руководства, которое хорошо изучило все стороны вашей натуры.

Диана поёжилась.

- У меня такое чувство, будто меня разглядывали под микроскопом.

- Схоже, - согласился Матвеев. – И к этому тоже нужно привыкать. Разведчик всегда на виду, и в то же время должен быть незаметным. Появляться на свету тогда, когда это необходимо.

- Как вы в отношениях со мной? – уточнила девушка.

Матвеев рассмеялся.

- Как я в отношениях с вами, - согласился он. – Ещё какие вопросы будут?

- Очень уж неожиданно для меня, - призналась Диана. – В таких случаях просят время на размышление.

Матвеев утвердительно кивнул.

- Иные просят, но я уверен, вам это не потребуется. Ещё одна ваша особенность такова, что вы можете быстро принимать нужные решения. Это, так называемая, импульсивность мышления.  Вам она присуща.

И всё-таки Диана сомневалась.

- Простите, как мне обращаться к вам?

- Иван Гермогенович, - подсказал Матвеев.

- Так вот, Иван Гермогенович, вы упираете на Россию, патриотизм, долг перед родиной, и так далее. Но я ведь не русская, относятся ли эти понятия ко мне?

Матвеев нахмурился, на лбу обозначились морщины.

- Уважаемая Диана, и это нам хорошо известно. Известно, как из еврейки Эсфирь Ройтман вы стали гречанкой Дианой Самбелис. Манусевич-Мануйлов сделал правильно, переведя вас в другую национальность, хотя поступил он так из других соображений. Скажу по правде, для нас это не имеет особого значения, как, полагаю, и для вас тоже. Россия – родина не только русских, но и татар, мордвы, чувашей, осетин, и кого там ещё. Как выражаются, двунадесять языков. Родина и евреев тоже, которые родились тут и выросли. Получается, корни национальные, а сознание значительно шире национальных рамок. Простор страны определяет это. Ну, толковать об этом можно долго, девушка вы неглупая, и, не сомневаюсь, сами разберётесь в национальных хитросплетениях. Возьмите, к примеру, меня: отец у меня белорус, а мать итальянка, такое вот смешение кровей произошло, но чувствую я себя русским и работаю на Россию. Как вам такое?

По правде говоря, Матвеев лукавил. Никаких смешений в его натуре не было, был он чистокровным русаком, родился в Петербурге, здесь же вырос, окончил Петербургский университет по юридической части, и сразу же был рекомендован в военную разведку, где  трудился уже два десятка лет. Но на что только ни пойдёшь ради достижения цели?!

Диана молчала, по всей видимости, размышляя, молчал и Матвеев, давая ей возможность определиться с выбором.

- Допустим, я соглашусь,- проговорила она, тряхнув головой, отчего её шелковистые волосы волнами заструились по плечам, – и что я должна буду делать?

- Сначала нужно будет отбросить слово – допустим, - мягко возразил полковник. – Но можете и не согласиться, а карты будут открыты. Согласитесь, это несколько преждевременно.

Диана засмеялась.

- Карты... открыты... похоже на шулерство.

Матвеев ответно улыбнулся.

- Но карты бывают и географические, тут уж всё по правде.

Их шутливая пикировка разрядила обстановку.

Диана уже не колебалась. По правде говоря, предложение полковника ей понравилось. Он правильно определил основные черты её характера. Стремление к риску было у неё в крови, как была присуща ей и некоторая авантюрность, к тому же пресная жизнь светской дамы нисколько не привлекала её.

- Я согласна, - решительно сказала девушка. – Нужно писать расписку кровью?

Матвеев от души рассмеялся.

- Неужели я похож на чёрта? И потом я не собираюсь забирать вашу душу взамен за какие-то блага. Тем более и благ-то особых нет. Хотя, конечно, мы будем подстраховывать вас, и в случае каких-то непредвиденных ситуаций всегда придём на помощь. За вами будет стоять государство, а это великая сила. Расписку, конечно же, нужно будет дать, точнее, подписать документ, в котором вы выражаете согласие стать агентом Российской военной разведки. Вам будет присвоено звание подпоручика, и постепенно будете шагать по ступеням военной карьеры.

- Военная форма, должно быть, пойдёт мне, - с лёгким кокетством заметила Диана.

- Она идёт всем, кто сознательно связал свою жизнь с военной разведкой, - откликнулся полковник,- но должен буду несколько разочаровать вас, форму вам носить не придётся. Более того, вы будете получать у нас зарплату и деньги из специального фонда на дамские наряды.

Диана удивилась.

- Это ещё зачем? Дядя неплохо обеспечивает меня всем необходимым.

- Ваши расходы возрастут, - возразил полковник, - и, кроме того, вы должны быть независимы в материальном плане. Мало ли какие могут возникнуть ситуации, дяде не обязательно будет знать, что у вас появился дополнительный источник финансирования.

- Хорошо, что я должна подписать? – теперь уже нетерпеливо осведомилась девушка.

Матвеев достал из портфеля, стоявшего на полу, у стола, лист плотной бумаги с машинописным текстом и протянул его девушке. Она пробежала глазами по строчкам. «Обязуется выполнять задания... полнейшая секретность... неразглашение сведений... карается наказанием, вплоть до расстрела».

Ничего, как говорится, особенного, и в то же время, лаконично и предельно серьёзно.

Матвеев подвинул к ней чернильницу и изящную ручку, выточенную из нефрита. Владелец Манежа, в кабинете которого они находились, любил всякие редкости.

Диана поставила подпись под текстом. Матвеев дал чернилам просохнуть, и спрятал лист в портфель.

- Итак? -  девушка вопросительно поглядела на полковника.

Тот был серьёзен, от недавней шутливости не осталось и следа.

- Вы сразу включитесь в дело, - начал он. – Положение сложилось таким образом, будто вы специально готовились начать работать на нас. Я имею в виду ваше знакомство  с военным атташе германского посольства Отто Майером и обер-лейтенантом германской военной миссии Дитрихом фон Вернером. Вы сумели их заинтересовать своей особой, более того, они увлеклись вами, насколько это возможно при их немецкой чопорности. Они соперничают друг с другом, стараясь добиться вашей благосклонности, и это нам  наруку. Значит, желая доказать вам свою серьёзность в матримониальных планах, выразимся так, они будут откровенны с вами, порой в сверхдопустимых пределах.

Почему именно эти немецкие военные чиновники, а не кто другой? Не скрою, политическая обстановка в России сложилась серьёзная. Императоры России и Германии, хоть и кузены, но испытывают друг к другу неприязнь, которая объясняется, во-первых, стремлением обойти один другого на международной арене, а, во-вторых, борьбой за протектораты, то есть, страны, являющиеся составными частями империй. Когда исчерпается арсенал всяких политических интриг, начнутся военные столкновения, которые завершатся полномасштабной войной.

- Даже войной? – удивилась девушка.

- Даже войной, - подтвердил полковник. – И, поверьте, она, как говорится, не за горами. И вот тут вы можете оказать России неоценимую услугу. Те сведения, которые вы будете получать от ваших германских поклонников, помогут нам яснее представить истинные намерения кайзера Вильгельма и немецкого генералитета, и ход их подготовки к предполагаемой войне.

- Неужели я смогу... – нерешительно проговорила Диана.

- Вы будете сообщать нам свои услышанные сведения, - уточнил Матвеев, - но у нас есть агенты и в самой Германии, и в здешних её миссиях, и, как в мозаике, из разнородных фактов будет складываться общая картина намерений Германии, и её военного командования.

Диана была ещё молода, и, конечно же, ей польстило, что полковник  Российской военной разведки, о которой она до сей поры даже не имела представления, оценивает столь серьёзно её предполагаемую деятельность.

- Помимо этого, - продолжал Иван Гермогенович, - ежедневно по два часа вы будете проходить в нашем учебном центре специальную подготовку. Будете учиться стрелять из всех видов оружия, освоите тайнопись и шифровку, вождение автомобиля...

- Это я могу, - вставила девушка.

- Любительски, - отпарировал полковник, - а мы научим вас водить автомобиль профессионально. Кроме того, будете разбираться в ядах, и знать, когда, с какой целью применять их. Тоже не последнее дело. Немалое внимание будет уделено  и физической подготовке, освоите приёмы защиты и нападения... В вашей теперешней жизни нужно быть готовой ко всему.

Только теперь девушка стала понимать, чем она будет заниматься, насколько это серьёзно, и с какими опасностями будет сопряжено её новое занятие. Но, странное дело, такая будущность её не пугала, более того, она даже ощутила гордость за то, что именно её кандидатура устроила такую серьёзную организацию, как военная разведка.

- Всё, что вам нужно будет освоить в нашем учебном центре, составит довольно обширный перечень. Не будем спешить, главное, постепенность. Ничего сложного, нужны только желание и усердие. Вопросы есть? – отрывисто, по-военному осведомился полковник.

- Найн, герр оберст, - по-немецки откликнулась девушка, и они оба рассмеялись.

Диана вышла на улицу. День был солнечный, хотя от Невы тянуло холодным ветерком. И, странное дело, привычный город показался ей незнакомым. И улицы, и величественные строения обрели какой-то таинственный вид. Ей стало казаться: и сам город, и люди, спешащие по своим делам, все как бы раздвоились. Помимо обычной жизни, у них была ещё одна, другая, скрытая, доступная только посвящённым. А может такое ощущение возникло от того, что и сама Диана обрела ещё одно, никому не ведомое существование, от которого зависела судьба целой страны? Эта мысль взволновала  и наполнила осознанием собственной исключительности.

 С того дня у неё не оставалось времени для праздных забав. Она по-прежнему посещала Манеж и общалась там со своими немецкими поклонниками, но теперь вела себя с ними без прежней сдержанности и леденящей холодности. Она чаще улыбалась им, слегка кокетничала и подавала неясные надежды, от которых те ещё больше теряли головы. Они упрашивали девушку о свиданиях, но она пока отвечала на эти просьбы отказом. Она действовала по народной пословице: завяз коготок, всей птичке пропасть... Пусть же птички завязнут поосновательнее.

Учебный центр военной разведки располагался на окраине Петербурга, в просторном четырёхэтажном здании, огороженном со всех сторон трёхметровым забором. В подвале был оборудован тир, рядом с ним бассейн. На первом этаже были спортивные залы для боевых единоборств. Выше находились учебные классы и различные физические и химические кабинеты. Никто из прохожих не мог и подумать, что в неказистом строении, нуждавшемся в ремонте, может быть размещена такая серьёзная организация. Вывеска на воротах гласила «Научно-исследовательский центр медицинского департамента Санкт-Петербурга».

Диана прошла полное медицинское обследование. Её здоровье врачи признали идеальным. Сообразительная, с хорошей памятью, она легко усваивала все премудрости военной разведки, а её физическая крепость, координация, быстрота реакции поражали даже видавших виды спортивных инструкторов. Она метко стреляла с обеих рук, на полигоне буквально сливалась с автомобилем, проделывая такие трюки, что её приходилось  удерживать. Освоила искусство грима и перевоплощений, могла выявлять за собой слежку и легко уходить от неё, показала себя достойным соперником в поединках с крепкими бойцами. Уверенно ориентировалась на местности, могла подолгу обходиться без пищи и воды, прожила неделю в лесу, питаясь тем, что можно было найти, и при этом не утратила своей крепости.

- Мы не ошиблись в тебе, - заметил Матвеев, довольно улыбаясь. – Ты создана для военной разведки. В этом твоё призвание. Будешь заниматься в центре и дальше, чтобы не утратить навыков, но теперь меньше. Ну, и пора заняться делом.

Если прежде Диана сразу покидала Манеж после выездок, то теперь стала задерживаться, всем видом показывая, что ей некуда торопиться.

- Учёба в университете закончилась, заметила она, как бы мимоходом, в разговоре с военным атташе Отто Майером. – Экзамены нескоро, можно и расслабиться.

Чопорный и сдержанный Майер даже покрылся испариной от волнения.

- В Манеже прекрасный бар, - предложил он неуверенно. – Можем посидеть немного после занятий.

Диана сделала вид, что задумалась.

- Ну, если недолго, - протянула она.

Посетители в баре не задерживались, свободных мест было много. Диана и военный атташе расположились за столиком в углу, рядом с раскидистым рододендроном. Полумрак и негромкая музыка способствовали созданию интимной обстановки.

- Что бы вы хотели выпить? – любезно предложил германский дипломат, склонившись к девушке. – Коньяк, лёгкое вино? А может быть шампанского, в честь нашего знакомства?

- Выпьем шампанского, - согласилась Диана.

Официант склонился над столиком. Расставил тарелочки с закусками, хлопнула пробка, искристое вино полилось в бокалы.

- За нашу дружбу, - провозгласил Отто Майер, и...

- Давайте, без «и», - возразила  девушка. – Мы не на производстве, где всё надо просчитывать. В лирических отношениях господствует импровизация, как в этой вот музыке, которую мы слышим.

Бокалы соприкоснулись с лёгким звоном, выпили. Вино слегка кружило голову.

Разговор шёл на немецком языке.

- У вас прекрасный берлинский выговор, - заметил Отто Майер. – Если бы не ваша экзотическая, восточная внешность, я бы мог подумать, что вы коренная немка.

- Со мной занималась преподаватель как раз из Берлина, - пояснила Диана. – Она была очень требовательна к произношению. И потом у меня способность к языкам. Я также свободно говорю по-французски.

- А ваш родной, греческий? – полюбопытствовал дипломат.

- С ним несколько хуже, - призналась девушка. – Я ведь не жила на родине. Я коренная петербуржка. Понимаю, когда со мной разговаривают мои земляки, могу вести беседу на бытовом уровне, но не более того. Всё хочу заняться греческим языком, поосновательнее, но, как говорится, не доходят руки. Ваш вопрос воспринимаю, как упрёк, обещаю, через год буду говорить, как истинная жительница Афин.

- Я не сомневаюсь в этом, - галантно откликнулся Отто Майер. – Вы совершенны во всём.

Он взял руку девушки и поднёс её  к губам.

Диана посерьёзнела, отняла руку.

- Герр Майер, - произнесла она сухо. – Я уже говорила вам как-то, что я не из тех птичек, которые садятся на каждую цветущую ветку. Вольностей в обращении с собой я не допускаю. Становиться чьей-то содержанкой тоже не имею намерения. Я достаточно обеспечена в материальном отношении и торговать собой не собираюсь. Примите это как данность. Или мы будем друзьями, без всяких поползновений на мою личность, или перейдём на официальный тон.

Отто Майер смутился.

- Извините меня, - он покаянно приложил руку к груди. – Но, честное слово, вы так обворожительны, что с вами поневоле теряешь голову.

-Я помогу вам найти её, - пошутила Диана.

Она сочла, что на первый раз такого вот  общения «тет-а-тет» с германским дипломатом вполне достаточно.

- Однако мы засиделись, - заметила она. – Пора и честь знать. Меня ждут дома.

- Да-да, - заторопился Отто Майер. – Официант!

Подали счёт, и Диана с внутренней улыбкой наблюдала за тем, как педантичный немец обстоятельно проверил выписанную сумму и расплатился с официантом, дав «на чай» сущую мелочь.

Диана извлекла из сумочки денежную купюру и протянула официанту со словами: «Это вам от меня. Тут такая уютная обстановка».

Её поступок подействовал на германского атташе, словно пощёчина. Он покраснел, пробормотал что-то невнятное, вскочил с места и подал девушке руку, чтобы вывести её из бара.

- Мерси, я помню дорогу, - улыбнулась Диана.

И они ушли, провожаемые усмешкой официанта.

- Я на автомобиле. Позвольте отвезти вас домой? – предложил Отто Майер.

- Ах, нет, что вы! – девушка отрицательно покачала указательным пальцем. – Мне недалеко, и потом такой чудный вечер.

Вечер, действительно, был чудесным. Стояла пора белых ночей. Город тонул в серебристой дымке, просматривался каждый листик на деревьях, на улицах было полно прохожих. Волшебство чудесной поры завораживало, и сидеть в четырёх стенах казалось преступлением.

Диана неспешно шла домой и улыбалась, преисполненная полнотой жизни.

Через неделю Отто Майер пригласил девушку провести вечер в ресторане «Невские зори», и она приняла его приглашение.

На этот раз дипломат был сдержанным и не позволял себе никаких вольностей ни в словах, ни в поступках. Он был галантен, не скупился на комплименты, но всё в рамках допустимого.

- Таким вы мне нравитесь больше, - заметила одобрительно девушка. – У вас талант настоящего кавалера. А скажите, господин Майер...

- Может, Отто? – в голосе дипломата прозвучали просительные нотки.

Диана окинула его пристальным взглядом.

- Можно и по имени, но тогда и я – не фройлянд Самбелис, а Диана. Для вас я сделаю исключение.

Отто Майер польщено заулыбался.

- А скажите, Отто, - продолжила Диана прерванную фразу, - я мало знакома с дипломатией, что значит быть военным атташе?

Дипломат откинулся на спинку стула, обрёл самодовольный вид.

- Это значит многое, обворожительная Диана. Образно говоря, я осуществляю военную доктрину Германии.

- Вы? – искренне удивилась девушка. – Но позвольте, как можно в одиночку осуществлять какую-то доктрину? Я думала, этим занимаются генералы.

Отто Майер улыбнулся с видом явного превосходства.

- Генералы будут беспомощны без тех сведений, которые я им сообщаю.

- Какие у вас могут быть сведения, если вы целыми днями просиживаете в своём посольстве? – продолжала недоумевать девушка.

Её простодушные вопросы подогревали тщеславие чопорного и педантичного германского дипломата, и он забыл осторожность.

- Можно сидеть в четырёх стенах и получать нужную информацию. Для этого вовсе не обязательно самому проникать на военные заводы вашей страны.

- И как это происходит?

Отто Майер потёр большим пальцем руки указательный, что означало деньги.

- Вот ключ, которым можно отворить любые двери.

Диана недоверчиво засмеялась.

- Вы хотите сказать, вы платите, и вам выдают военные секреты? Вот уж разрешите усомниться в этом.

Дипломат побагровел от такого явного недоверия.

- Позвольте вам заметить, ложь не в моей натуре...

Однако, разговор, так интересно начавшийся, вынужденно прервался. Официант накрывал на стол, протирал бокалы, расставлял тарелки с уже заказанными угощениями. На этот раз германский дипломат превзошёл самого себя, его щедрость не знала границ. Он заказывал самые дорогие яства, тонкие французские вина, и самодовольно улыбался, посматривая то на изысканный стол, то на очаровательную спутницу.

Просторный зал был заполнен доотказа. На столах высились букеты цветов, горели свечи, музыканты на эстраде играли популярные итальянские мелодии. Несколько пар танцевали, привлекая  к себе общее внимание.

Отто Майер был сама любезность. Он угощал Диану, подливал ей вино в бокал, произносил витиеватые тосты.

- Я так благодарна вам, - вполголоса произнесла девушка. – На редкость приятный вечер.

- Для вас я готов даже на невозможное, - галантно откликнулся германский дипломат.

Диана посмотрела на него чуть искоса, с явным кокетством.

- Например?

- Например, бросить дипломатическую карьеру, и свою жизнь посвятить вам.

- Слова, слова, насколько вы фальшивы! – нараспев произнесла Диана.

Отто Майер побагровел.

- Позвольте вас уверить, несравненная фройляйн Диана, я никогда не обещаю того, что не могу исполнить.

- Кроме этого раза, - с улыбкой заметила девушка.

Она намеренно противоречила дипломату с тем, чтобы выбить его из привычной колеи. И это ей удалось.

Отто Майер надменно выпрямился, стал походить на туго натянутую струну.

- Я не шучу и не лгу. Достаточно одного вашего слова, и я брошу всё: и карьеру дипломата ...

- И семью? – подсказала Диана.

- И семью, - твёрдо проговорил Отто Майер. – Ради вас я готов на всё. Я неравнодушен к вам, более того, я... – Он хотел сказать – люблю вас, но не решился, вдруг опять она сочтёт, что он слишком фриволен. – Я... я просто не могу без вас...

- Допустим, что это так, - согласилась девушка. – Вы бросите семью, я свободна, ни с кем и  ничем не связана. И что же мы будем делать?

Отто Майер сопровождал свои слова энергичной жестикуляцией.

- Всё продумано. У меня есть кое-какая недвижимость в Южной Америке, счета в тамошних банках, и, поверьте, немалые счета. Мы будем жить, ни в чём не нуждаясь, так, как сочтём нужным.

Диана нахмурилась, досадливо покачала головой.

- Иными словами, вы предлагаете мне жить в золотой клетке? Простите, но такая перспектива меня не привлекает.

Германский дипломат растерялся. Он ожидал благодарности, изъявления чувств, доселе скрываемых, ведь он шёл на такие жертвы. И вместо этого...

- И что бы вы хотели? – осведомился он с явным раздражением.

- Я хочу полнокровной жизни, с риском, опасностями, быть комнатным цветком не по мне...

Отто Майер покусывал нижнюю губу, не в силах даже представить себе жизнь, полную опасностей. Каких?

- Хорошо, мы купим яхту, будем путешествовать по свету. Вы будете на ней капитаном. Штормы, бури, тропические острова с дикарями. Разве это не опасности, не романтика, к которой вы так стремитесь?

- Это ближе к истине, - согласилась девушка. И она вроде, походя, перевела разговор в прежнее русло. – Но всё-таки жизнь, полная риска, у вас тут. Вы сами говорите, получаете нужную информацию, которая определяет политику вашего государства. Вы находите нужных людей, устанавливаете с ними контакты, побуждаете их работать на вас. Для этого нужно быть истинным дипломатом, хорошим психологом. И всё это у вас есть?

- О, да, - согласился Отто Майер. Он даже надул щёки, чтобы казаться значительнее.

- Но и военные заводы должны быть значительными, не какая-нибудь артель, где изготавливают дверные замки.

Германский дипломат самодовольно усмехнулся.

- Вот уж нет, что вы скажете о Балтийском заводе?

Диана пожала плечами.

- Ничего не скажу. Я даже не знала, что есть такой.

- Это завод, где собирают военный корабли и подводные лодки.

-Да, и что же?

- Так вот, там готовят к передаче флоту новую подводную лодку. Быстроходную, с сильным вооружением, с улучшенными техническими характеристиками. Секретность полнейшая, и, тем не менее, копии чертежей уже готовятся, и вскоре будут у меня в сейфе.

Глаза Дианы оживлённо заблестели, она заговорщически склонилась к Отто Майеру.

- Как интересно! Вот это успех! И всё это за счёт... – Она потёрла большой палец об указательный, как это делал дипломат, обозначая деньги.

- Именно, за счёт этого, - согласился Отто Майер. Выпитый коньяк будоражил его кровь, туманил голову. Ему хотелось показать любимой девушке, какой он всесильный и могущественный.

Диана покачала головой.

- И всё-таки мне не верится. Неужели директор завода, явно человек не бедный, мог польститься на подкуп? Чего же ему не хватало?

- Кто говорит о директоре? – удивился дипломат. – В таких делах решающую роль играют мелкие сошки. У них есть все материалы, и они не на виду. Достаточно сменного мастера в сборочном цехе.

- Должно быть, рослый мужчина, с волевым лицом? – с воодушевлением предположила девушка. – Чтобы идти на такой риск, нужно быть отчаянным человеком.

Отто Майер искренне рассмеялся.

- Вот уж нет. Тщедушный, невидный собой работник. Большая семья, больная жена. Запутался в долгах, кредиторы грозили посадить его в тюрьму, и тут я, выступающий в роли спасителя. Конечно, не сам, через посредника. И, пожалуйста, результат сверх ожидания.

- Здорово! – Диана с уважением посмотрела на германского дипломата. – Вот это жизнь, вот это дела настоящего мужчины! И вы готовы бросить всё это и уехать в Южную Америку? Простите, но в это верится с трудом.

- Ради вас, - почувствовано проговорил Отто Майер. – Живём один раз. Что значат все дипломатические выверты и ухищрения в сравнении с подлинной любовью?

Он взял руку Дианы и поднёс её к губам. На этот раз она не противилась.

Оркестр заиграл венский вальс.

- Как чудесно!

Девушка взглядом указала на эстраду с музыкантами.

- Какие мы, право, заземлённые. Заводы, лодки, как это скучно! А тут такая музыка, такой чудесный вечер. Вы умеете танцевать, герр Отто?

Отто Майер снисходительно усмехнулся.

- Я окончил Берлинскую дипломатическую школу. Танцы там были одним из обязательных предметов.

- Так что же мы тогда сидим?

Девушка порывисто поднялась с места.

- Идёмте танцевать. Покажите, чему вас научили в дипломатической школе.

Отто Майер и впрямь оказался великолепным танцором. Он вёл девушку уверенно и свободно, каждое его движение было полно изящества, чего она даже не ожидала от этого сухопарого, чопорного и уже немолодого человека. Они кружились в вальсе так слаженно, представляли собой  такую завидную пару, что посетители ресторана даже зааплодировали им.

- Вы превосходный кавалер! – искренне сказала Диана. – Я так благодарна судьбе за наше знакомство.

Венский вальс покачивал их на своих волнах, всё вокруг казалось таким многоцветным и упоительным, что германский дипломат чувствовал себя по-настоящему счастливым. Молодость словно возвратилась к нему. Да, ради таких мгновений стоило пожертвовать дипломатической карьерой! И только что состоявшийся серьезный разговор, в котором он позволил себе сказать кое-что лишнее, начисто выветрился из его памяти.

                                 ГЛАВА   ЧЕТВЁРТАЯ

Полковник Матвеев прошёлся по кабинету, потирая ладонью гладко выбритый подбородок, остановился у окна, глядя с высоты третьего этажа на проулок и идущих по нему людей.

Осенний вечер заливал город синевой ранних сумерек, дома теряли свои очертания, бесформенными глыбами нависали над  линиями тротуаров.

- Значит, сменный мастер... – задумчиво произнёс он. – Тщедушный, невидный собой... запутался в долгах... И тут, как спаситель, военный атташе германского посольства. Что ж, придётся огорчить и того, и другого… А ты просто молодец! – полковник обернулся к Диане, сидевшей рядом со столом. – Ценнейшая информация. Хороши бы мы были, если бы прохлопали такую потерю чертежей.

Кабинет полковника был обставлен  предельно скромно. «Ничего лишнего, - подумала девушка, да, пожалуй, тут и самого нужного тоже не достаёт». Стол, четыре стула, книжный шкаф, громоздкий сейф и потёртый ковёр на полу.

Это помещение служило для встреч Матвеева с агентами и располагалось в дальнем конце коридора конторы завода «Металлоизделий». Сам Иван Гермогенович числился тут делопроизводителем, и посетители, приходившие к нему, ни у кого не вызывали подозрений.

- Значит, сменный мастер, - снова повторил Матвеев. – Установим, кто это и потолкуем по душам.

- Вы арестуете его? – негромко спросила Диана. С одной стороны, конечно, здорово, что она провалила важную операцию германской разведки. Теперь она знала, что военный атташе немецкого посольства, он же резидент разведки своей страны. Но, с другой стороны, было не по себе от сознания, что разоблачённый ею предатель пойдёт под суд, и, если не расстреляют его, то надолго упрячут в тюрьму, это уж точно.

- Арестуем, - согласился Матвеев, - а как же иначе? Но только сделаем это так, чтобы на тебя не пала тень подозрения. Господин Майер, без всякого сомнения, задумается: как же получилось, что вожделенные чертежи не оказались в его руках? Пройдёт мысленным взором по дням, встречам, беседам по душам и, вот оно, откровенный разговор с красавицей гречанкой в ресторане «Невские зори». Тут уж не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы прийти к определённому выводу. Но мы не дадим ему возможности прибегнуть к дедуктивному методу знаменитого сыщика. Всё будет проще и очевиднее.

За сменным мастером сборочного цеха Балтийского завода установили скрытое наблюдение. Было замечено, что в последние дни он задерживается в цехе и запирается в своей рабочей комнате под предлогом, что нужно просматривать чертежи для определения фронта работ на предстоящие месяцы. И он, действительно, трудился над чертежами, переснимая их на микроплёнку, заряженную в фотоаппарат цейсовского производства. Через неделю он закончил съёмку, и уже в двенадцатом часу ночи покидал цех, когда был задержан сотрудниками военной разведки. При обыске у него нашли миниатюрную фотокамеру, а когда проявили плёнку и отпечатали с неё снимки, то чертежи были, как на ладони. Изобличённый неопровержимыми уликами, Василий Дорожкин признался во всём. Выдал он и посредника, им оказался официант того самого ресторана, в котором ужинали Диана и Отто Майер. Официант Равиль Фарухшин, разбитной, черноволосый парень, с тонкими, щегольскими усиками, уже два года работал на немецкую разведку, выполняя обязанности связного между военным атташе и завербованными агентами.

Ни военного атташе, ни официанта не тронули, поскольку предстояло выявить всю агентурную сеть Отто Майера.

В газетах появилось сообщение, что арестован сменный мастер Балтийского завода Василий Дорожкин, который изготовил копии секретных чертежей и намеревался продать их каким-нибудь иностранцам, чтобы выпутаться из долгов. Дорожкин сознался в своём преступном намерении, но кому хотел продать чертежи и как, об этом умалчивает. Следствие продолжается.

Две недели Отто Майер не показывался в Манеже, а когда, наконец, появился, то не походил на себя, прежнего. Исчезли надменность и чопорность, он был хмур и озабочен. Даже неизменный монокль не блестел столь ярко и часто выпадал из глазницы.

- Что-нибудь случилось, Отто? – сочувственно поинтересовалась Диана. – Вы даже с лица спали.

- Так, пустяки, - хмуро отозвался атташе, - небольшие неприятности на службе. Но всё проходит, если верить  древнему мудрецу Соломону.

Диана больше не приставала к нему с расспросами, ожидая, когда Майер придёт в обычную норму и начнёт изыскивать время для свиданий. И точно, вскоре их встречи возобновились. Девушка, по совету Матвеева, прекратила разговоры на отвлечённые темы, вроде той, о Балтийском заводе, и выжидала, когда Майер сам проговорится.

Это произошло в один из поздних вечеров, после посещения балета «Лебединое озеро» в Мариинском театре. По предложению Дианы, они решили прогуляться по одной из тихих улочек засыпающего Петербурга. Машина военного атташе с телохранителем ехала медленно позади них. Телохранитель Отто Майера старался не привлекать к себе внимания девушки, но Диане удалось рассмотреть его. Невысокий, крепкого сложения, с бледным, одутловатым лицом, и невыразительными, голубыми глазами.

Отто Майер не любил ни балета, ни оперы, считал их надуманными видами искусства, только для пресыщенной излишествами публики. Он признавал лишь музыку и сочинения немецкого композитора Рихарда Вагнера. «В них подлинно тевтонский дух и величие германской расы», - обмолвился он как-то.

Шли молча. Свет уличных фонарей жёлтыми полукружьями ложился на тротуары. Шаги гулко звучали в тишине, негромко урчал мотор следующего за ними автомобиля. Было прохладно и сыро, и Диана прятала лицо в меховой воротник тёплого пальто. Отто Майер, напротив, шагал, вскинув голову, словно демонстрировал офицерскую выправку.

- Вы сегодня на редкость нелюбезны, - с упрёком заметила Диана. – Если бы я знала, я нашла бы кавалера повеселее.

- Вроде этого бесцветного щенка, Дитриха фон Вернера, - отозвался Отто Майер. – Он видит, что мы с вами встречаемся довольно часто, и весь исходит желчью от ревности.

- Этот бесцветный щенок богат, его семья с большими связями, и он со временем сделает завидную карьеру, - возразила Диана.

- Но время вы проводите со мной, - отпарировал Отто Майер. – А уж вы-то не можете не знать, что он пылает от любви, как шекспировский недоносок Ромео.

- Я предпочитаю серьёзных мужчин, - согласилась девушка, - хотя слова «шекспировский недоносок» странно слышать из уст дипломата.

- Я дипломат в посольстве, - отозвался Отто Майер, - а с вами я тот самый серьёзный мужчина, которого вы держите на долгом поводке.

- Всему своё время, так кажется, говорил древний Соломон. Любовь, как изысканное вино, должна пройти выдержку.

- Если не скиснет к тому времени, - хмуро проговорил военный атташе.

- Ну, что ж, тогда грош цена такой любви, - с упрёком заметила Диана, - но даже в таком случае выдержка не без пользы. Из вина получится уксус, тоже не последнее дело в гастрономии.

Отто Майер издал несколько лающих звуков, что означало смех.

- У вас на всё имеется готовый ответ. Вы, как говорится, за словом в карман не лезете. Так вроде утверждают русские. А что касается этого белобрысого щенка Дитриха фон Вернера, то вряд ли он сделает карьеру, если чуть не провалил серьёзное задание.

- Ну, уж позвольте в этом усомниться, - возразила девушка, желая раззадорить своего спутника и побудить его к большей откровенности.

Это ей удалось.

- Можете не сомневаться, - разгорячился Отто Майер. – Ваша Россия отказалась закупать авиационные моторы у Франции, и начала сама производить их. Как нам сообщила агентура, эти моторы конструктивно надёжнее и позволяют увеличить скорость летательных аппаратов на одну треть.

- Об этом нигде не писали? – усомнилась Диана.

- Ещё бы писали, это дело государственной важности. Эти моторы собирают на заводе Михельсона.

- У вас и там агентура? – девушка удивлённо покачала головой.

Военный атташе самодовольно усмехнулся.

- Мы не зря едим хлеб в посольстве, не то, что ваш военный представитель Дитрих фон Вернер.

Диана вздохнула.

- Опять вы о нём. И что же он не сумел достать такой мотор?

Отто Майер снисходительно взгляну на неё.

- Мотор, конечно, он не достал, да это и невозможно сделать. Слишком уж он громоздкий и тяжёлый. Нужно было достать техническое описание нового двигателя.

- И...

- И ваш Дитрих фон Вернер не сумел это сделать. Тогда в дело включился я. И вот уже три дня как описание мотора в моих руках.

Диана восхищённо хлопнула в ладоши.

- Вы поистине  - гений разведки. Опять сменный мастер?

Отто Майер провёл рукой по щёточке коротко подстриженных усов.

- Поднимайте выше, сам главный инженер завода.

- Вот даже как! И опять – большая семья, больная жена... и что там ещё...

Военный атташе опять лающе рассмеялся.

- На этот раз амурные приключения. Господин Самойленко – большой любитель доступных красавиц. Будучи в командировке в Париже, он приводил их в свой номер и развлекался от души. Мы установили в номере фотокамеру и засняли все его шалости на плёнку. Потом в приватной беседе, там же в гостинице, показали ему отпечатанные фотографии и поставили условие: или он будет работать на германскую разведку, или эти фотографии лягут на стол в военном министерстве России, и будут посланы его жене и тестю. Метод вербовки не новый, но всегда срабатывает безотказно.

- И кто же его тесть? – полюбопытствовала девушка.

- Первый заместитель министра иностранных дел Никитин.

- Вот даже как! – Диана покачала головой. – Тогда господину Самойленко можно только посочувствовать. В один миг он мог вылететь с завода и из семьи, и потом разве что дворником, куда бы мог устроиться. Да и то вряд ли. С таким «волчьим билетом» впору застрелиться.

- Вот именно, - согласился дипломат. – Господин главный инженер – человек неглупый, быстро просчитал все варианты и написал расписку, что согласен поставлять нам нужные сведения в обмен на нашу лояльность. В итоге – техническое описание нового мотора у меня, а ваш Дитрих фон Вернер получил замечание по службе. Ещё один прокол, и в его услугах больше никто не будет нуждаться.

- Вот даже как! – задумчиво проговорила Диана. – Как всё переплетается в этом подлунном мире. Я представляю, как обрадовались в Германии, получив эти важные документы.

- Ещё не получили, - с сожалением произнёс Отто Майер, - изыскиваем способ отправки. Нужно действовать наверняка, слишком большой риск.

- А если дипломатической почтой? – вслух поразмыслила девушка.

Военный атташе искоса посмотрел на неё.

- А вы не глупы, фройляйн Самбелис. Именно к этому варианту мы и склоняемся.

- Помогай вам Бог, - откликнулась Диана. Она сочла, что узнала достаточно и перевела разговор на другую тему. – Не совсем, кстати, но вы заметили, как я сегодня в Манеже взяла на Нероне все препятствия?

- Заметил и был восхищён, - галантно отозвался Отто Майер. – Нерон – сильный жеребец и очень строптивый. Я даже удивился, как это вам удалось укротить его?

- О, характер на характер. Я сумела подобрать ключ к Нерону. Ласка, настойчивость и упорство.

- Да, с сильным полом вы умеете управляться, - отозвался дипломат. – Это я по себе понял. Если бы мне года два назад сказали, что я буду разгуливать с прекрасной девушкой по ночному Петербургу, любезничать и вздыхать о её снисходительности, я бы только рассмеялся в ответ. А вот разгуливаю, вздыхаю...

- И жалеете об этом? – лукаво прищурилась девушка.

- Поверьте, ничуть, - Отто Майер поднёс её руку к губам. – Я понял могущество любви...

Российская военная разведка установила тщательное наблюдение  за сотрудниками германского посольства. Через десять дней фельдъегерь выехал в специальном вагоне  из Петербурга в Берлин. В пути он познакомился с жандармским полковником, который ехал до границы. Слегка выпили, поиграли в карты, и фельдъегерь лёг отдыхать. Сон был на удивление крепким. Утром, пробудившись, фельдъегерь обследовал свой багаж и убедился, что всё в порядке. Откуда ему было знать, что крепко спалось не без помощи медикаментов, и что специалисты Российской разведки извлекли из его чемодана пакет с техническим описанием нового двигателя и заменили точно таким же. Российская разведка располагала всем необходимым для этого. В техническое описание предварительно были внесены некоторые изменения. Когда авиационные инженеры в Берлине  изучили присланные материалы, то разочарованно вздохнули. Это оказалось описание хорошо знакомого им мотора французской фирмы «Фарман», разве что усовершенствовали систему впрыска топлива и совсем убрали глушитель шума, отчего мощность мотора ненамного возросла. В общем, ничего стоящего!

Что же касалось господина Самойленко, то он поменял свой уютный кабинет главного инженера на заводе Михельсона на тесную камеру-одиночку в Бутырской тюрьме, где ему предстояло провести долгие десять лет.

Диана продолжала встречаться с германским военным атташе. Лёгкий флирт, обеды и ужины в ресторане, посещения театров, словом, всё, как всегда. Правда, был и существенный сдвиг. Она дала обещание уехать вместе с Отто Майером в Южную Америку, вот только тот попросил два года отсрочки, нужно было завершить кое-какие дела, которые принесут ему хорошие барыши. И это будет нелишне для той жизни, которой он намеревался жить вместе с любимой девушкой после завершения своей дипломатической карьеры. Что ж, Диана не возражала, она молода, пока что время работает на неё. Но до поры совместной жизни, она не допускала никаких вольностей со стороны Отто Майера. Как-то раз, во время вечерней прогулки, осмелевший ухажёр обхватил её за плечи и привлёк к себе с намерением поцеловать. Девушка не оказала сопротивления, она лишь слегка двинула коленом вперёд, и дипломат сложился вдвое, зажимая руками ушибленное интимное место.

- Господин Майер, - жёстко произнесла Диана, - пусть это вам послужит уроком. Я предупреждала вас, что не терплю насилия.

Откуда было знать пострадавшему военному атташе, что его пассия не столь беззащитна. Она прошла хорошую подготовку в учебном центре военной разведки, и могла бы причинить потерявшему чувство меры ухажёру ещё большую неприятность.

Диана иногда встречалась и с Дитрихом фон Вернером. Тот тоже готов был жениться на ней, но девушка убеждала его не торопиться. Нужно сперва сделать карьеру, склонить родителей к нежеланному для них браку, и уж потом намечать что-то серьёзное. А пока ждать, ждать...

Дитрих фон Вернер, как военный представитель Германии, тоже располагал нужными сведениями, но сперва следовало «выдоить досуха» военного атташе. И Диана усердно занималась этим.

Что же касается финансиста Эфраима Вульфа, то отношения с ним окончательно разладились. С Дианой он виделся редко, разве что за завтраком и ужином. Серьёзных и доверительных бесед они больше не вели. Девушке всё было некогда, погружённая в какие-то свои, непонятные дела, она отделывалась невнятными фразами, и, наскоро поев, торопливо уходила из дома.

Эфраим Вульф тоже был целиком захвачен банковскими операциями, он координировал деятельность всех банков Петербурга, обеспечивал слитность их действий, и на это уходило всё его время. Впрочем, он был даже рад этому. Он понимал, что Диана недостижима для него так же, как Луна на небосводе, и имя-то её не зря, видно, связано с небесным светилом. А раз так, то оставалось заниматься тем, что предопределила ему судьба, и не роптать на её превратности. Как-то раз Эфраиму попали на глаза строки английского поэта Байрона: «Люби не то, что хочется любить, а то, что есть, лишь то, чем обладаешь». И финансист согласился с мятежным лордом, а эти строки стали его жизненным правилом, которому он следовал с полным пониманием его сути.

Отто Майер полностью доверял любимой девушке и в беседах с ней был порой излишне откровенен, что давало возможность Российской военной разведке обогащаться ценными сведениями. Так, благодаря Диане Самбелис, Германия не узнала секрет выплавки сверхпрочной брони для пушечных щитов. Формула новой брони вот-вот должна была попасть в руки военного атташе, он же резидент германской разведки, но завербованный агент внезапно заболел. Его положили в больницу, сделали операцию, и теперь жди, когда выздоровеет.

Сорвалось и покушение на фельдъегеря Российского диппредставительства во Франции. Он вёз важные соглашения между правительствами двух стран, которые предстояло подписать их главам, а затем начать  реализацию в практику. По тем сведениям, которыми располагал военный атташе германского посольства, фельдъегеря сопровождал его охранник. Убрать двух человек и заполучить  нужные документы не представляло особой сложности. Но когда четверо вооружённых грабителей поздней ночью попытались ворваться в купе дипломатического фельдъегеря, оказалось, что его оберегало не менее десятка людей, разместившихся в соседних купе. Завязалась перестрелка, двое нападавших были убиты, а другие двое уже давали показания следователям военной прокуратуры.

Отто Майер был в бешенстве.  «Просто какой-то рок преследует меня, - кипятился он, выпивая рюмку за рюмкой превосходного коньяка «Мартель». – Я уже получил замечание от нашего заместителя министра иностранных дел о неполном служебном соответствии. Ещё один прокол, и меня отзовут в Берлин».

Высокопоставленному дипломату и в голову не приходило, что преследующий его рок сидел рядом с ним за ресторанным столиком и сочувственно успокаивал обозлённого военного атташе. Диана была преисполнена участием, её лучистые глаза были ясными и светились такой искренностью, что не доверять ей было просто невозможно. И Отто Майер продолжал откровенничать с ней по вполне понятным причинам. Во-первых, он был одинок в чужой и малопонятной ему России. Сотрудники посольства не в счёт, с ними не поговоришь по душам. Все интриганы, завистники и карьеристы, все метят на место военного атташе. И, во-вторых, Отто Майеру предстояло  связать свою судьбу с обаятельной гречанкой, а кому  неизвестно, что союз двух сердец подразумевает полное единодушие. И важный дипломат продолжал копать яму своей карьере своими собственными руками.

Полковник Матвеев, получая от Дианы ценные сведения, одобрительно кивал, хотя однажды проговорил с досадой: «Ты просто молодец, милая девушка! Твоя работа выше всяких похвал.  Но нам позарез нужны данные о военном потенциале Германии, а тут ты бессильна. Мы всё головы ломаем, как проникнуть в тайники германского военного ведомства?»

И случай пошёл навстречу милой девушке, занятой, пожалуй, самым опасным делом на свете.

Летний Петербург был великолепен. Опять стояла пора белых ночей, сводившая с ума жителей северной столицы. Но не менее волнующими были и дни, чистые и ясные. Синь неба казалась беспредельной, редкие пушистые облачка неспешно плыли по его простору, а зелень листвы в парках соперничала по цвету с изумрудами. Солнце ощутимо пригревало, словно хотело вознаградить горожан за долгие и унылые зимние месяцы.

- Как хорошо, должно быть, сейчас за городом, - произнесла мечтательно Диана во время очередного свидания с Отто Майером.

Блёклые глаза военного атташе расширились.

- Милая фройляйн, ты даже не представляешь, на какую ценную мысль ты меня сейчас натолкнула, - с чувством проговорил он.

- И на какую же? – поинтересовалась девушка, одарив улыбкой своего поклонника.

- Узнаешь чуть позже, пусть это будет для тебя сюрпризом.

Сюрприз, и впрямь, оказался замечательным. Сотрудники германского посольства решили  по инициативе военного атташе в выходной день отправиться на пикник на природу. Семейные, с жёнами и детьми, одинокие, как Отто Майер, сами по себе или с подругами сердца. Вполне понятно, что военный атташе пригласил на пикник свою пассию. Ревнивый Дитрих фон Вернер тоже увязался с ними.

Выехали на автомобилях рано утром, и к восходу солнца были на месте. Расположились на поляне, в роще, ещё полной синевы уходящих сумерек. Трава, покрытая росой, лучилась под солнцем множеством разноцветных искорок, порхали и пересвистывались птицы, аромат зелени и цветов кружил головы.

- Как мой сюрприз? – самодовольно осведомился Отто Майер.

Диана в порыве чувства сжала его руку.

- Просто чудо какое-то. У меня нет слов.

Погуляли по роще.  Дети и жёны сотрудников посольства рвали цветы, мужчины расположились на берегу речки, покуривая и переговариваясь, конечно же, речь шла о текущих делах.

Тем временем обслуживающий персонал на поляне расстелили скатерть и сервировали её хрустальной и фарфоровой посудой. Угощений и вин было вдоволь, они стали существенным дополнением к великолепию окружающей обстановки.

Не стали дожидаться обеденного времени, расселись близ блюд и бутылок, кому, где казалось удобнее.   Женщины сидели поодаль, мужчины тесной группой.  Диана сидела рядом с Отто Майером, который улыбался и заговорщически подмигивал ей.

Германский посол не принял участия в загородной прогулке. Его замещал первый советник посольства, сутуловатый, с длинным лицом и большими залысинами. Он сбросил пиджак и благодушно проговорил: «Господа, давайте без церемоний, без должностей и званий.  Побудем хоть раз сами собой».

Произнесли несколько тостов: за величие Германии, за процветание немецкой нации, за благоденствие императора Вильгельма, за здоровье и удачу всех присутствующих. Потом ели и пили, кому, сколько вздумается, разбившись на группы.

Выпили изрядно, жаркий день усиливал действие винных паров. Кое-кто из мужчин окунулись в прохладную воду реки, и потом мокрые и взбудораженные,  снова усердно налегали на выпивку и закуски.

Дитрих фон Вернер хмуро наблюдал за Отто Майером и сидевшей рядом с ним Дианой. Военного атташе забавляла явная ревность молодого соперника, и он решил подзадорить его.

- Вижу, дорогой фон Вернер, вы не в духе, - заметил Отто Майер, любуясь янтарным отсветом коньяка в хрустальном бокале. – Несмотря на ваше происхождение и непонятную должность, вы так и остаётесь на обочине карьеры.

Дитрих фон Вернер покраснел от обидных слов военного атташе. Он тоже изрядно выпил и искал повода для выяснения отношений.

- Поясните свои слова, герр Майер, - произнёс он, сверкая глазами.

- Охотно, - Отто Майер выпил коньяк и закусил долькой копчёной рыбы. – Ваша должность подразумевает изучение военного потенциала России и сопоставление его с таким же потенциалом нашей Германии.  Вы же в одинаковой мере не осведомлены ни в том, ни в другом.

Дитрих фон Вернер криво усмехнулся.

- Я бы сказал то же самое о вас, уважаемый герр Майер. Ваши провалы в разведывательной деятельности привели к тому, что вас перестали допускать к ознакомлению с секретными сведениями. Вы стали, как полководец без армии, лишь представительствуете, а в серьёзных делах не участвуете.

Теперь побагровел Отто Майер.

- Что вы имеете в виду, уважаемый?

Дитрих фон Вернер обидно засмеялся.

- Хотя бы то, что на днях мы получили секретный циркуляр о новинках в нашей военной промышленности, и о том, как будут дислоцировать наши боевые части на границах с Польшей и Австро-Венгрией. Так вот в списке тех, кого надлежало ознакомить с этим циркуляром, вашей фамилии не было. Моя же фамилия стояла пятой.

Военный атташе устремил указательный палец в сторону торжествующего Дитриха фон Вернера.

- Вот именно, пятой. Я же, как сотрудник посольства, занимающий ответственную должность, знакомлюсь с такими циркулярами, наряду с послом и советниками, без всяких списков и раньше вас, малопочтенный военный представитель.

Ну-ка, скажите, что мне осталось неизвестным?

Дитрих фон Вернер утвердительно склонил голову.

- Например, сколько броневиков получила наша армия в последние месяцы?

Отто Майер презрительно фыркнул.

- Плохой из вас экзаменатор. Более двухсот, и самолётов около тысячи. Кроме того, пятьсот грузовиков, и пехота перевооружена, теперь у неё скорострельные винтовки системы Маузера, что позволит увеличить плотность огня в два раза. Армия получила пять тысяч пулемётов. Количество пушек измеряется ста тысячами. Начали призыв в действующие части резервистов, что является секретным для России и её союзников. Уже более пятисот тысяч поставлено под ружьё. И это только начало... Ну, так что скажете, господин военный представитель? Вы напоминаете мне игрока, который сел за карточный стол без единой марки в кармане.

Дитрих фон Вернер был уязвлён. Его попытка посрамить соперника оказалась неудачной, более того, сидевшие рядом сотрудники посольства поглядывали на него с обидными усмешками.

- Пусть будет так, - не сдавался он, - а что вы скажете о дислокации наших вооружённых сил?

- Скажу, охотно скажу, - согласился военный атташе, - тем более что в том циркуляре, о котором вы изволили упомянуть, картина дана неполная. Так вот, две наших дивизии уже размещены на границе с Францией, в местечках Борхайм и Фрейбург. Но не это главное, три дивизии заняли позиции близ селений Котбус, Шведт и Гёрлиц, с таким расчётом, что, когда начнётся военная кампания против России, они, как клещи, вопьются в Польшу, пронижут её и выйдут на территорию России. Другие пять пехотных дивизий проследуют за ними по этому коридору и усилят их.

Спор Отто Майера и Дитриха фон Вернера принял ожесточённый характер. Они так и сыпали цифрами и сведениями, за которые военные разведки многих стран заплатили бы большие деньги. Диана же слушала их совершенно бесплатно. Она сидела с отсутствующим видом, прикрыв глаза, давая понять, что пикировка двух военных чиновников ей совершенна неинтересна. Сама же  вбирала в себя все эти интересные факты, стараясь не упустить ни слова. Вот когда ей пригодились тренировки по развитию памяти, которым уделялось большое внимание в учебном центре Российской военной разведки.

Первый советник посольства встрепенулся, замахал руками, требуя внимания присутствующих.

- Господа, господа, - проговорил он укоризненно, обращаясь непосредственно к военному атташе и Дитриху фон Вернеру. – Мне кажется, мы переходим границы дозволенного. Есть вещи, о которых недопустимо толковать вовсеуслышанье. Конечно, мы здесь все свои, но всё-таки нужно знать меру и помнить о секретности.

Спорщики пришли в себя и замолкли, обдавая друг друга неприязненными взглядами. Отто Майер побагровел от волнения и злости, Дитрих фон Вернер, напротив, побледнел и дышал учащённо, словно ему не хватало воздуха.

Приехав домой поздно вечером, Диана записала на листке бумаги всё, что услышала на пикнике, а потом передала на явочной квартире полковнику Матвееву. Тот прочитал раз, второй, а потом в порыве чувств привлёк Диану к себе.

- Вот оно, - проговорил он торжествующе, - сколько мы затратили сил и средств, чтобы заполучить эти сведения, а оказалось так просто! Спасибо тебе, у меня нет слов, чтобы выразить мою признательность.

Полковник Матвеев разложил на столе карту и нанёс на неё места предполагаемых дислокаций немецких дивизий.

- Неплохо придумано, - сказал он, постукивая карандашом по карте. – У немецких генштабистов, как говорится, есть головы на плечах. Но народная мудрость гласит: на всякий яд имеется своё противоядие. Найдём и мы его.

Через месяц полковник Матвеев сообщил ценному агенту Российской военной разведки Диане Самбелис, что за получение сведений государственной важности ей присваивается офицерское звание поручика, будет выплачено крупное вознаграждение и удвоен должностной оклад. Сам Иван Гермогенович произведён в генералы и занял кабинет заместителя начальника Российской военной разведки.

Матвеев не скрывал своей радости.

- Так мы с вами, уважаемая мадемуазель, виноват, фройляйн Самбелис, достигнем высот в нашем ведомстве.

Бесспорно, и самой Диане была приятна такая оценка её деятельности, но частое общение с военным атташе, его чванливость и высокомерие, а также возрастающие претензии на интимную близость, тяготили её. Хотелось чего-то другого, нового и ещё неизведанного.

Она поделилась своими соображениями с генералом Матвеевым, и он согласился с нею.

- Да, наша любовь с Отто Майером подзатянулась, пора заканчивать с ней. Он для нас теперь бесполезен, вроде отработанного паровозного пара. Но терпение, дело движется к финалу.

Неприятие германского военного атташе у Дианы усилилось после одного случая. Как-то во время поездки на пароходе по Финскому заливу Отто Майер запальчиво высказался:

- Нет более неразумного народа, чем русские. Чем больше я нахожусь в России, тем больше убеждаюсь в этом.

- Что вы имеете в виду? – отозвалась Диана, наблюдая за полётом чайки над зеленоватыми волнами залива.

- Ни один народ мира не позволил сесть на свою шею евреям так, как это сделали русские.

Девушку покоробило такое замечание.

- А именно? У тебя есть доказательства?

Она обращалась к Отто Майеру то «вы», то «ты».

Раздражённый дипломат замахал руками.

- Доказательства? Сколько угодно. В чьих руках в России находятся банковская и финансовая сферы? А медицина? А наука? Евреи опутали паутиной своей пронырливости всю страну, они высасывают из неё соки, а русские довольствуются крохами, которые бросают им сыны Израиля.

Негодование жаром обдало девушку, её происхождение дало о себе знать.

- Лично у тебя какие претензии к евреям? Они помешали тебе сделать карьеру в дипломатии?  Они лишили тебя средств к жизни? По-моему, тебе-то как раз и не стоит досадовать на евреев.

Отто Майер побагровел, как бывало с ним всегда, когда он наталкивался на противодействие.

- Я говорю не о себе лично, а о России, которая из-за евреев лишилась самостоятельности.

- Наверное, русские сами должны в себе разобраться. И потом, разве плохо в России действуют финансовая и банковская системы? Ты посмотри, как развивается промышленность в России, она вышла в число лидеров в мировой экономике, она стала империей из невидного в прошлом государства. Признай, что в этом немалая заслуга евреев.

Отто Майер окинул девушку неприязненным взглядом.

- Не понимаю, почему ты защищаешь этих пройдох и ловкачей? Вам, грекам, конечно, евреи не досаждают. Они выбирают богатую страну, присасываются к ней, как пиявки, и такое понятие, как насыщение, им не ведомо. Они, как бактерии, впрыскивают в здоровое тело свои соки, и оставляют его лишь тогда, когда оно начинает разлагаться.

- Так не позволяйте им этого! – воскликнула Диана. – Конкурируйте с евреями. Покажите, что вы умнее и предприимчивее, и всё станет на свои места, вы станете хозяевами в своей стране. Кто же вам мешает в этом? Вы благодушествуете, кичитесь своей исключительностью, а евреи трудятся так, как вы просто не в состоянии. У тебя болит сердце за Россию, хотя ты далеко не патриот той страны. Но, допустим, что дело обстоит так, как ты говоришь. А разве в твоей Германии по-иному? Разве у вас не определяет все сферы жизни еврейский капитал? А торговля, в чьих руках она находится?

Отто Майер досадливо покачал головой.

- Даже странно, с каким жаром ты защищаешь этих выходцев из Иудеи, как будто сама выросла в еврейской семье. Вы у себя, в Греции, не знаете, что такое еврейская зараза, потому с такой приязнью говорите о них. Да, и мы в Германии многое отдали в руки евреев, но, в отличие от русских, мы понимаем это и положим конец их хозяйничанью в нашей стране. Мы вышвырнем их, как древний царь Вавилона Навуходоносор, за пределы своего государства, и пусть они ютятся там, где правят близорукие недоумки.

- И как же вы это сделаете? – с вызовом осведомилась Диана.

- О, мы продумаем это. И поверь, мы не остановимся ни перед какими мерами, чтобы сбросить со своей шеи это ненасытное и вёрткое племя. Мы уничтожим их всех. Мы очистим нацию от этой заразы.

Диана медленно покачала головой в знак неверия.

- Позволь усомниться в этом. Евреи на протяжении тысячелетий доказали свою жизнеспособность и выживаемость.

И ещё она подумала, что если бы этот надменный радетель за чистоту нации, узнал, на ком он собирается жениться и кому целует руки, его наверняка бы хватил удар.

Охваченная негодованием, Диана всё же сумела взять себя в руки и замолчала. Перепалка с германским дипломатом зашла слишком далеко и могла вызвать нежелательные последствия. Сам же Отто Майер счёл, что оказался победителем в этом споре, замолк и рассеянным взглядом уставился на волнистую гладь Финского залива и каменную громаду Кронштадского бастиона.

Германский посол Генрих фон Штаубе на совещании со своими сотрудниками высказал озабоченность большим количеством неудач в разведывательной деятельности посольства.

- Нам хронически не везёт, - говорил он, не сводя глаз с военного атташе. – Вспомним неудачи с нашими попытками приникнуть в военные секреты русских. Создаётся впечатление, что нам целенаправленно мешают, что кто-то проникает в наши замыслы, и следуют ответные действия. Я далёк от мысли, что в посольство проник предатель, но факты – вещь упрямая, я вам это адресую, уважаемый господин Отто Майер. Вы – резидент нашей разведки и почему-то благодушествуете, вас не тревожат ваши провалы. Вы и все остальные господа, подумайте, вспомните, может вы в разговоре с кем-то допускали  неосторожные высказывания, может вы были чересчур доверчивы, и это причинило нам серьёзный урон. Давайте установим причины наших неудач и положим им конец.

Отто Майер вышел из кабинета посла удручённый. Пришёл к себе, в своё отделение, тяжело опустился в кресло и задумался. Да, упрёки посла небезосновательны, но лично себе, ему, военному атташе, нечего поставить в вину. Никто не просматривал его секретную документацию, никого он не посвящал в свои разработки. И тут он вспомнил ужины с Дианой, их прогулки по ночному Петербургу, во время которых он был слишком уж откровенным. Может тут и была утечка информации? Подумал об этом и усмехнулся. Слишком уж нелепым было предположение, что двадцатилетняя девчонка могла оказаться агентом российской разведки. Разве в состоянии её незрелый ум вникнуть в те подробности, о которых он так неосторожно разглагольствовал, желая придать себе значимость. Нет, это просто невозможно. А, впрочем, как говорится, чем чёрт не шутит... Не мешает проверить и эту версию.

Диана во время своих прогулок по Петербургу никогда не утрачивала осторожности. Проходя мимо витрин магазинов, она, словно ненароком, посматривала в них, проверяя, не идёт ли кто следом?  Или подносила зеркальце к глазам, вроде бы разглядывая лицо, а сама вглядывалась в перспективу улицы. Вроде бы слежки за ней не должно быть. Но, с другой стороны, возникшая напряжённость в отношениях с германским дипломатом настораживала. Слишком уж он сдержанно и как-то недоверчиво вёл себя в последнее время.

Диана ещё раз окинула взглядом идущих за ней прохожих и насторожилась. Так и есть. Вот тот, невысокий, плотный мужчина давно следовал за ней. А может это ей показалось? Она перешла на другую сторону Невского проспекта и опять проверилась. Он опять шёл за ней, делая вид, что разглядывает номера домов. Его шляпа была надвинута на лоб, он старался держаться за спинами прохожих, и это сразу выдавало его. Диана напрягла память. Ну, конечно же, это телохранитель Отто Майера, тот, который сидел в машине, когда они с дипломатом прогуливались по ночному городу. Диане стало смешно, уж слишком узнаваемым был следивший за ней сотрудник германского посольства. На что он рассчитывал, осуществляя за ней слежку?  Что она передаст кому-нибудь отчёт о последних встречах с германским военным атташе? Выведет на явочную квартиру? Плохо же о ней думают господа немцы.

Диана была обучена тому, как вести себя в подобных ситуациях. Ей ничего не стоило оторваться от преследователя и уйти от него. Но это выглядело бы подозрительно, и она решила поступить по-другому. Она зашла в магазин женской моды и тут же вышла из него. Преследователь кинулся за ней следом, и они столкнулись в дверях.

- Сударь, вы не осторожны, - заметила ему Диана с любезной улыбкой. Всмотрелась и узнала: - Позвольте, но ведь вы – телохранитель моего близкого знакомого Отто Майера. Господин Майер где-то поблизости?

Телохранитель оторопел, глаза его забегали. Он растерялся и не знал, что ответить, тем более что Диана говорила по-русски.

- Ви есть немного ошибаться, - пробормотал он с запинкой. – Никакой Майер я не знай.

Немецкий акцент выдавал его с головой.

- Ах, извините, - Диана улыбнулась ещё обворожительнее. – Должно быть, я ошиблась. Но всё-таки передайте привет господину Майеру, если вспомните его.

Она пошла дальше по Невскому проспекту.  Проверилась раз, другой. Больше слежки за ней не было.

                                    ГЛАВА   ПЯТАЯ

- Значит, ты у них уже на подозрении, - прокомментировал её сообщение генерал Матвеев. – Что ж, вполне ожидаемо. Как говорится: сколько верёвочке ни виться, а конец всё равно будет, тем более что в данном случае конец находится в наших руках.

С того дня военная разведка отслеживала каждый шаг военного атташе германского посольства. Нужно было взять его с поличным, чтобы потом предъявить обвинение в шпионской деятельности на российской территории.

И такой момент представился. Как-то днём Диана предложила Отто Майеру пойти пообедать вместе в ресторане «Невские зори».

- Ты же мне обещал, - напомнила она дипломату.

Отто Майер замялся.

- Понимаешь, дорогая, планы изменились. У меня важное служебное мероприятие. Но даю слово, на этой неделе мы обязательно пообедаем в ресторане.

Следивший за Отто Майером сотрудник разведки сообщил, что дипломат прямиком направился в ресторан в одиночку.

Как уже говорилось, официант Равиль Фарухшин, тот самый франт с тонкими, щегольскими усиками, был связным военного атташе, через него Отто Майер передавал своим агентам поручения и получал от него сведения, сообщённые ими.

Значит, предстояла очередная встреча со связным.

Отто Майер сидел за столиком один, в дальнем углу ресторана. Неподалеку от него расположились двое сотрудников разведки, изображавших чиновников находящегося рядом Министерства железных дорог, которые зашли пообедать.

Официант расставил на столе блюда, заказанные военным атташе, они обменялись несколькими фразами, и дипломат незаметно сунул в карман официанта продолговатый конверт.

- Минуточку, - сотрудники разведки остановили проходившего мимо официанта. Один схватил его за руку, а второй извлёк из кармана конверт.

- Что это?

Официант помертвел от неожиданности.

- Это... это..., - забормотал он, - господин расплатился за обед. Он торопится.

- Но вы не подавали ему счёт, - заметил сотрудник разведки.

- Я сообщил ему устно, - попытался вывернуться официант.

- Посмотрим, сколько стоил обед, - сотрудник разведки открыл конверт. Там оказалась солидная стопка немецких марок и короткая записка на немецком языке.

- О, да на эти деньги можно обедать целый год, - заметил сотрудник разведки. – Господин Фарухшин, вы подтверждаете, что этот конверт с деньгами и запиской получили только что от вашего посетителя? Советуем не врать, это только ухудшит ваше положение.

- Подтверждаю, - пробормотал официант, опустив голову.

Сотрудники разведки подошли к столику, за которым сидел Отто Майер. Тот надменно взглянул на них и поднёс к губам фужер с вином.

- Предъявите, пожалуйста, ваши документы, - попросили военного атташе.

- Русский не понимайт, - сухо отозвался тот.

- Хорошо, поговорим по-немецки, - разведчик перешёл на немецкий язык. – Ваши документы, пожалуйста.

- Вы не имеете права, - оскорблено заявил Отто Майер. – Я германский дипломат, пользуюсь правом дипломатического иммунитета.

- На ваши права никто не покушается, - спокойно заметил сотрудник разведки, - а у нас, в свою очередь, есть право проверять документы у тех, кто вызывает сомнение.

Отто Майер протянул свой дипломатический паспорт.

Сотрудники разведки внимательно ознакомились с ним.

- Господин Майер, мы только что видели, как вы передали официанту конверт с крупной суммой денег и какой-то запиской. Как вы объясните это? Вот он, этот конверт.

Отто Майер искоса посмотрел на конверт, который показывал ему сотрудник разведки.

- Это провокация! – возмущённо заявил он. – Никакого конверта я не передавал. Повторяю ещё раз, я дипломат, и буду с вами говорить только в присутствии первого советника нашего посольства.

- У нас есть свидетели того, как вы всё-таки передали этот конверт официанту, - стоял на своём сотрудник разведки. – Они сейчас дадут нам письменные показания. Вон те, двое граждан, - и сотрудник разведки указал на посетителей, сидевших за столиком слева от них. – Но раз вы отрицаете, сейчас мы проедем в наше управление. Там эксперты обследуют конверт, и, без всякого сомнения, найдут на нём отпечатки ваших пальцев, а также, полагаем, на деньгах и записке. Туда пригласим и советника вашего посольства. Просим следовать за нами.

Отпечатки пальцев военного атташе, действительно, были обнаружены на конверте и деньгах. Кроме того, записка была собственноручно написана самим Отто Майером. Её текст гласил: «Как мы договорились, это аванс за работу. Ждём материалы в ближайшие дни. В случае успеха сумму вознаграждения удваиваем».

Приглашённый в управление Российской военной разведки, первый советник германского посольства обдал военного атташе ледяным взглядом и заявил, что ничего не знает ни о каком официанте и никаких деньгах и, вообще, не собирается комментировать этот случай. Задержание германского дипломата незаконно, и его следует немедленно отпустить.

- Пожалуйста, - генерал Матвеев любезно склонил голову. – Один вопрос, господин Майер, вы подтверждаете, что передали этот конверт с деньгами и запиской находящемуся здесь официанту ресторана «Невские зори» Равилю Фарухшину? У нас есть предположение, что он является вашим связным, и что вы занимаетесь шпионажем на территории нашего государства.

Отто Майер надменно вскинул голову и, поблёскивая стёклышком пенсне, заявил:

- Можете предполагать, что вам угодно, ваши вопросы неправомерны и отвечать на них я не буду.

- Как вам угодно, - генерал Матвеев жестом руки указал в сторону двери кабинета. – Можете быть свободны. Думаем, ваш связной будет откровеннее с нами. Установим, кому были адресованы эти деньги и записка, и за что аванс. В случае, если это шпионское действие, обещаем вам громкий скандал  в наших газетах и соответствующее заявление Министерства иностранных дел России.

Вполне понятно, что официант Равиль Фарухшин оказался разговорчивым. На допросах он показал, что вот уже два года работает на германскую разведку. Его обязанности были несложными: передавать поручения резидента разведки его агентам и сообщать резиденту добытые ими сведения. Иногда устные, иногда в письменной форме.

- На всякий случай я снимал копии с письменных сообщений, - добавил официант, - и записывал также содержание устных.

- Однако, - удивился следователь, - а с какой целью вы это делали?

Фарухшин пожал плечами.

- Мало ли что могло случиться? Это доказательство того, что я связник и только.

О конверте он рассказал следующее. Деньги и записка предназначались офицеру Российского генерального штаба подполковнику Груберу Виктору Сергеевичу. За что аванс официант не знает. В момент передачи конверта Грубер должен сообщить ему, когда передаст материалы Отто Майеру или вручит сами материалы.

Официант передал конверт подполковнику Груберу, как и было условлено, в Летнем саду Петербурга. Подполковник был взят с поличным, арестован и доставлен в Управление разведки. Это был офицер чуть выше среднего роста, подтянутый, с хорошей выправкой. Седоватые волосы разделены на косой пробор, тщательно выбритые, полные щёки лоснились, глаза голубые, с поволокой.

Подполковник Грубер на допросах не запирался, дал следующие показания.

По происхождению он обрусевший немец. Полагает, что именно этот фактор и мешает его продвижению по служебной лестнице. По крайней мере, те офицеры, которые вместе с ним окончили Академию Генерального штаба, обошли его и в званиях, и в должностях. Понятно, что уязвлённое самолюбие давало о себе знать. С военным атташе Отто Майером он познакомился на военных учениях пехотной дивизии, которые проводились близ Гатчины. Потом несколько раз встречались в свободное время, вместе обедали. Отто Майер передал ему привет от родственников, которые живут в Берлине и живут в достатке. Предложил работать на германскую разведку, выполнить всего лишь одно задание, после чего подполковнику Груберу будет обеспечен переезд в Германию и присвоено звание полковника германской армии. Ему будет открыт счёт в Берлинском банке на солидную сумму и подарено небольшое поместье в лесной зоне.

- А позвольте полюбопытствовать, какое вы должны были выполнить задание? – с иронией осведомился генерал Матвеев. – Судя по предложенному вознаграждению, это должно быть что-то серьёзное?

Подполковник Грубер шевельнул бровями.

- Ну, это как посмотреть. Для меня, в общем-то, несложное задание: передать военному атташе схему дислокаций российских дивизий близ западной границы.

Генерал Матвеев даже присвистнул от изумления.

- Однако! То есть в той части, где будет нанесён возможный удар немецких войск, в случае военного конфликта с Германией?

- Возможно, - неохотно согласился подполковник Грубер.

- И когда вы должны были передать эту схему Отто Майеру?

- Её копия уже готова. Вы опередили меня всего лишь на два дня.

- М-да, - протянул генерал Матвеев, - а, скажите, происхождение происхождением, но вы всё-таки русский офицер, давали присягу, Академию окончили, далеко не каждому такое выпадает. Существует такое понятие, как офицерская честь. Неужели для вас, всё это пустые слова?

Подполковник Грубер усмехнулся.

- Представьте, что пустые слова. Вы, русские, привыкли руководствоваться надуманными идеалами и получать крохи. А я полагаю по-иному. Мне выпал шанс разом изменить свою жизнь, и было бы глупо не воспользоваться им. Вам, русским, хорошо, вы смотрите на жизнь с невысокой колокольни.

- Да уж, куда ниже, - согласился генерал Матвеев, - особенно, если учесть, что императорский двор наводнён вашими соотечественниками. Неужели никто из них не мог составить вам протекцию и обеспечить прыжки по карьерным ступеням?

Подполковник Грубер пожал плечами.

- Я незнатного происхождения, а у немцев кастовость играет решающую роль.

- И всё-таки, я не понимаю...

Грубер перебил Матвеева.

- Вам трудно понять, у вас на плечах генеральские погоны, в то время как я старше вас и всего лишь подполковник.

- Я получил свои погоны не ценой предательства, - резко возразил генерал Матвеев. Больше ему не о чем было говорить с несостоявшимся полковником германской армии.

Военно-полевой суд признал подполковника Грубера виновным по всем предъявленным ему статьям и приговорил его к высшей мере наказания. Приговор обжалованию не подлежал и был приведён в исполнение в течение трёх дней.

В газете «Петербургские ведомости» была напечатана большая статья под названием «Шпион  по совместительству», которая рассказывала об антироссийской деятельности военного атташе Отто Майера, и провале его потайной миссии. Министерство иностранных дел России объявило его «персоной нон грата» и предложило в двадцать четыре часа покинуть пределы Российского государства, что он и не преминул сделать. Ему даже не удалось попрощаться с обожаемой гречанкой и обговорить их планы на будущее, о чём она нисколько не сожалела.

Отто Майер прислал Диане несколько писем из Германии, но она не сочла нужным ответить на них.  «Финита ла комедиа», - проговорила она вслух.

Также завершились лирические отношения и с военным представителем Германии Дитрихом фон Вернером. Но тут обстояло проще. Срок его официального пребывания в России подошёл к концу, он попытался было продлить его, но соответствующее российское ведомство сочло не нужным сделать это, и он тоже собрал свои чемоданы. Правда, с Дианой Дитрих фон Вернер успел переговорить в Манеже, но ничего путного из этого не получилось. «Что было, то прошло, - сухо заметила девушка в ответ на его излияния в пылких чувствах. – Тут на день не приходится загадывать, а вы толкуете о неопределённом будущем. Положимся на волю Провидения».

На том и расстались.

Российская военная разведка присвоила своему агенту Диане Самбелис за достижения в службе внеочередное звание штабс-капитана и предоставила ей бессрочный отпуск.

Странная жизнь началась у неё после двух лет напряжённой деятельности. Никуда не нужно было спешить, не нужно было хитрить и лицемерить, контролировать каждый свой шаг и слово. Об этом она мечтала последнее время, и, странное дело, когда обрела желанную свободу, то стала тяготиться ею. Пришло понимание, что риск, постоянное ощущение опасности – это те приправы, которые придают остроту жизни, делают её полнее и содержательнее.

Через два месяца она напросилась на приём к генералу Матвееву.

-Что-нибудь случилось, девочка? – спросил он участливо, отеческим тоном.

Диана замялась.

- Вроде нет, просто захотелось повидаться с вами

- Но ведь это прекрасно. Значит, ты приросла душой к нашему ведомству, раз тебя потянуло ко мне. Скучно стало?

- Скучно, - призналась она.

Матвеев улыбнулся. Когда-то и он сам, отойдя от активной деятельности разведчика, вот также тяготился вынужденным бездельем и готов был на любое, самое опасное дело, лишь бы снова окунуться  водоворот своей опасной профессии.

- Хорошо, что ты пришла, - уже деловым тоном заговорил генерал. – Я и сам хотел послать за тобой. С завтрашнего дня снова начнёшь заниматься в нашем учебном центре. Нужно восстановить прежние навыки.

- Но зачем? – удивилась Диана. У меня совсем другая сфера деятельности: завлекать, обольщать, выведывать... – В её голосе послышались иронические нотки по отношению к себе самой.

Матвеев отечески обнял её за плечи и привлёк к себе.

- Мадемуазель Самбелис, то, что вы сказали, это лишь одна из сторон нашей профессии. Кто знает, в какую ситуацию может попасть разведчик? Тогда пригодятся умения стрелять, нападать и обороняться... В моей практике случалось и такое.

Генерал помедлил, помолчал, а потом спросил неожиданное:

- А скажи, девочка, ты способна на убийство?

Диана изумлённо поглядела на него.

- Я как-то не думала об этом.

- А ты подумай, пораскинь умишком.

Диана задумалась.

- Не могу сказать определённо, но мне кажется, нет.

Генерал Матвеев уже не улыбался, лицо приобрело жёсткое выражение.

- Ты имеешь в виду убийство своими руками, но ведь иногда, да что там иногда, зачастую от результатов нашей деятельности зависит жизнь человека, а то и многих. Скажем, ты разоблачила шпиона, и за это его приговорили к высшей мере наказания – расстрелу. Будет ли тебя тяготить это?

Разговор приобрёл неожиданное содержание. Девушка растерялась, не могла собраться с мыслями.

- Вы хотите сказать...

- Да, я хочу сказать... – подтвердил генерал. – С твоей помощью мы выявили предательство сменного мастера на Балтийском заводе, и он был расстрелян. Такая же участь постигла и генштабиста Грубера, которого вывели на чистую воду тоже не без твоего содействия. Но будут ли тебя тяготить такие знания? В Библии написано: «От великих знаний – многие печали».

Диана пришла в себя от неожиданности.

- Моя совесть спокойна, - заявила она. – Это предатели, и они получили то, что заслужили.

- А, скажем, если война? Ты выведываешь секреты противника, в итоге он проигрывает сражение и теряет сотни, а то и тысячи солдат. Ведь это тоже в какой-то степени убийство. Что тогда будет с твоим душевным спокойствием? Ведь погибшие солдаты и офицеры не были шпионами?

Диана не понимала, к чему клонит генерал Матвеев? Но, должно быть, было у него какое-то соображение относительно её дальнейших дел, если он так упорно обговаривает, в общем-то, неприятную тему.

- Я думаю, и в этом случае у меня не будет раскаяния, - жёстко откликнулась девушка. – Да, вражеские солдаты – не шпионы, но они – враги. И если их не одолеть, то они причинят большие беды нашей стране. Война не знает сострадания. И сорвать замыслы противника, означает, обеспечить победу.

Генерал Матвеев пристально всматривался в Диану, так, будто видел её впервые.

- А ты не глупа, - проговорил он, - у тебя хорошо организованный аналитический ум. Ты сказала именно то, чего я хотел услышать. В противном случае, нам пришлось бы расстаться с тобой. Как говорится: мавр сделал своё дело, мавр может уйти.

Диана прижала руки к груди.

- Вот уж чего бы мне не хотелось.

- Мне тоже, - согласился генерал.

- Вы намечаете для меня что-то серьёзное?

- Пока рано об этом говорить, - уклончиво ответил Матвеев. - Есть кое-какие замыслы, но не всё пока от нас зависит. Время и складывающиеся события подскажут, что нужно делать. Пока поработай серьёзно в учебном центре. Да, и ещё вот что, твоих немецких друзей больше нет, займись-ка ты турецким промышленником Мамедом-оглу. Помнишь такого?

- Ну, ещё бы, - улыбнулась Диана. – Я часто вижу его в Манеже на занятиях конным спортом.

- И как он ведёт себя?

- Внимание проявляет, но с чувствами не навязывается.

- Вот и отлично. Держись с ним на дружеской ноге, но особенного сближения не допускай. Думаю, этот турок пригодится нам в скором будущем.

- Я поняла, - отозвалась девушка.

Генерал Матвеев подошёл к окну своего кабинета, отдёрнул штору и пальцем поманил к себе Диану. Она подошла и встала рядом. Петербург хорошо просматривался с верхнего этажа. Он был залит неярким осенним светом, кучевые облака с чёрными подпалинами медленно ползли по блёклому небу, подгоняемые порывистым ветром. Улица была оживлённой, спешили по делам прохожие, по мостовой катили пролётки с запряжёнными лошадьми, сигналы клаксонов редких ещё автомобилей доносились до слуха Дианы и генерала.

- Вот это и есть мирная жизнь нашего города, - сказал генерал Матвеев. – И от нас, сотрудников военной разведки, зависит, как долго она будет оставаться такой, или разрывы снарядов превратят эти здания в руины. Я говорю это не ради красного словца. Мы подобны лекарям, только те врачуют недуги отдельных людей, а мы всего общества. Не забывай об этом, девочка. И если когда у тебя возникнут сомнения в правоте того, чем ты занимаешься, вспомни вот эту картину мирного города.

Ну, хватит лирики, ступай, и тебе, и мне нужно заняться делами. Да и ещё, в учебном центре займёшься турецким языком. Преподаватель уже готов работать с тобой. Времени, конечно, мало, но хотя бы общее понятие об этом языке ты должна иметь.

Генерал Матвеев не зря говорил с Дианой об убийствах. Теперь в учебном центре её учили убивать: выстрелами из оружия, ножом, голыми руками, всем, что попадётся на глаза в опасной ситуации. Даже тарелкой или вилкой в ресторане за столиком. Оказалось, человек при всей его телесной крепости, уязвим, у него много слабых мест, и умелому бойцу ничего не стоит отправить его в иной мир.

Занятия проводил уже пожилой, крепко сложённый инструктор, с холодными глазами человека, не знающего жалости.

- Никаких колебаний, - поучал он девушку, - будут моменты, когда кто-то один должен остаться в живых, ты или твой соперник. Останься лучше ты, это полезнее для нашего дела.

И Диана, преодолевая себя, училась оставаться в живых в ситуациях, когда предстояло погибнуть противнику.

Формировались навыки хорошо подготовленного разведчика, и менялся характер самой Дианы Самбелис. С виду она оставалась той же самой привлекательной девушкой с экзотической внешностью уроженки Востока. Но не было в ней уже нерешительности, сомнений и колебаний. Она стала походить на хорошо отточенный клинок, разящий без промаха. Случай помог ей определить своё призвание, и она теперь уже осознанно следовала ему.

Как-то под вечер она вышла из учебного центра и неспешно шла по улице по направлению к дому. Порывами налетал ветер, моросил мелкий, надоедливый дождь, но дышалось легко и свободно. Ей было о чём подумать, и такая вот прогулка способствовала упорядочению мыслей. Она стала переходить по горбатому мосту через широкий канал, остановилась и посмотрела вниз. Вода казалась непроницаемым, тёмно-зелёным зеркалом, и словно вобрала в себя холод начинающейся осени. И Диана подумала, что генерал Матвеев не до конца был откровенен с ней. Он спросил: сможет ли она убивать? И когда они разобрались с этим вопросом, должен был последовать ещё один, не менее важный: а сможет ли она достойно встретить смерть, если возникнет такая ситуация? Но генерал сдержался, полагая, что девушка сама додумается до этого вопроса, и сама себе ответит на него. Так сможет ли она достойно встретить смерть? И что значит – достойно? Не раскрыть, кто она на самом деле, даже под угрозой гибели? Выдержать допросы и пытки, и оставаться стойкой до конца?

Диана передёрнула плечами, как от озноба, и отбросила от себя эти мысли. Она была молода, её переполняла радость жизни, и сами размышления о смерти показались ей отвратительными. Что толку в бесплодных мудрствованиях, будущее всегда само определяет – кто есть кто, и в такие моменты выявляется истинная сущность каждого человека.

Она ещё раз взглянула на тёмную, непроницаемую гладь воды. И уже быстрыми шагами направилась домой.

Вообще в этот период жизни все, окружающие её люди, словно задались целью прояснить с ней свои отношения. Как будто им предстояла разлука надолго, а то и навсегда. И дома, во время ужина Эфраим Вульф тоже попытался вызвать её на откровенность.

- Ты стала скрытной, - сказал он задумчиво, - более того, утратилась искренность в наших отношениях. Дежурные вопросы, дежурные, ни к чему не обязывающие ответы. Я всё время среди людей, и в то же время я одинок. Моими услугами пользуются все влиятельные финансисты, и в то же время они презирают меня. Для них я, как был, так и остался местечковым евреем, которого Всевышний непонятно почему одарил необыкновенными способностями. Ты была для меня настоящим другом, а теперь я понимаю, что утратил тебя.

Диана попыталась уверить Эфраима, что это не так, просто они оба занятые люди, но он не стал её слушать.

- «Слова, слова, в них много фальши скрыто», - процитировал он чьи-то строки. – Ты пойми, я не упрекаю тебя. Мы, как петербургские мосты, которых разводят по мере надобности. Я вижу, ты занята чем-то серьёзным, таким, о чём нельзя ни с кем откровенничать. Ты словно живёшь двойной жизнью. Это, должно быть, соответствует твоей натуре, и в то же время опасно. По, крайней мере, я так предполагаю...

Эфраим говорил неспешно, как говорят о том, что хорошо продумано, и говорится лишь затем, чтобы облегчить душу.

Диана смотрела на него и видела, как изменился её друг за это время. Ему не было ещё тридцати лет, а сеточка морщин уже просматривалась на его лице. Заметные залысины удлиняли лоб, а в глазах проглядывали потерянность и усталость. И сочувствие к этому талантливому и такому душевно неустроенному человеку переполнило её. Она накрыла ладонью его руку:

- Что поделаешь, Эфраим, у каждого в жизни свой путь. Не моя вина, и не твоя тоже, что наши дороги не совпали.

Он покачал головой в знак согласия.

- Я к тому, чтобы ты была по мере возможности осторожной. Хотя верно говорят: если бы знать, где упадёшь, так соломки бы постелил. Давай перейдём к делу. Ты знаешь, сколько у тебя денег в парижском банке Ротшильдов?

Она пожала плечами.

- Как-то не до этого было.

- Так вот, у тебя уже полтора миллиона рублей золотом.

Глаза Дианы расширились.

- Так много, но откуда?

- Собралось, больших затрат у тебя не было, но для того, чтобы жить комфортно за границей, в том же Париже, это не Бог весть, какая сумма. Запомни номер моего банковского счёта, в том же банке Ротшильдов, - он медленно произнёс шесть цифр, потом записал их на листке и подал девушке. – Выучи и сожги.

- Но зачем? – удивилась она.

- Кто знает, как могут сложиться обстоятельства. В стране может произойти взрыв, революция, которую готовят большевики, нас разбросает по сторонам, как обломки кораблекрушения, и тогда эти деньги помогут пережить смутное время.

- Ты думаешь... – нерешительно проговорила она.

- Я не думаю, я вижу. Мы пережили 1905 год, с его восстанием и баррикадами. Смуту погасили, но угли остались тлеть под тонким слоем золы временного затишья. В стране много партий: эсеры, кадеты, меньшевики, либеральные демократы, конституционные монархисты и кто там ещё. Но опаснее всего – большевики. Эти не остановятся ни перед чем, для того, чтобы захватить власть и навязать всем абсурдные идеи Карла Маркса. Борьба неизбежна, ожесточённая и кровавая, а противопоставить ей нечего. Царь со своим окружением слаб, и его скорый крах предопределяет близость ко двору кликушествующего религиозного проходимца Григория Распутина. Скорая война явится тем запалом, который вызовет взрыв. И взрыв этот развалит Российскую империю...

- Какие страшные вещи ты говоришь! – Диана не сводила расширившихся глаз с его лица. – Неужели такое возможно?

Эфраим провёл рукой по лицу, как бы сглаживая паутину ранних морщинок.

- Я говорю то, что вижу и слышу. Банкиры откровенны в разговорах между собой, и меня не принимают во внимание. А как говорится в Священном писании: имеющий уши да слышит. Ну, и сам я не без понятия, умею предугадывать будущее. Потому, пусть мои деньги и будут той соломкой, которая смягчит нам падение. Выживем оба, будем оба пользоваться ими. Поодиночке, значит, поодиночке.

Оглушённая такой картиной грядущего, Диана пыталась возражать Эфраиму, дескать, он преувеличивает, в стране есть силы, способные предотвратить  развал, но он лишь махнул рукой на её сумбурные доводы.

- Запомни номер моего банковского счёта, - повторил он ещё раз. – Уцелеем, в Париже довершим нашу беседу.

Больше говорить было не о чем, и они разошлись  по комнатам, каждый со своим убеждением. Она с верой в то, что такие умные, жёсткие и деятельные люди, как генерал Матвеев, не допустят краха великой империи. Он с ясным пониманием того, что подгнившему стволу Российской империи не выстоять в надвигающуюся бурю, слишком уж много жуков-древоточцев выгрызают его сердцевину.

Занятия в учебном центре военной разведки и выездки в Манеже поглощали всё свободное время Дианы Самбелис. Заменивший Отто Майера военный атташе Фридрих Золинген не увлекался конным спортом, зато Манеж посещали венгерские, польские и французские дипломаты. Они с интересом посматривали на молодую, привлекательную гречанку, которая уверенно справлялась с самыми норовистыми лошадьми. Она была не против знакомства с ними, но держалась отстранённо и на особое сближение не шла.

Часто бывал в Манеже и турецкий промышленник Мамед-оглу. Он вёл себя с Дианой как старый знакомый, но ухаживать не пытался, памятуя и разницу в возрасте, и разное общественное положение. Всё-таки, что ни говори, а он родственник турецкого султана, а она при всей своей экзотической внешности, особым происхождением не блистала.

Как-то, когда Диана, успешно преодолев все барьеры на рослом, злом жеребце по кличке Хунгуз, отдала его берейтору, чтобы тот поводил разгорячённую лошадь по кругу, а сама села на скамейку в углу Манежа, к ней подошёл Мамед-оглу.

- С вашего позволения, мадемуазель... – и он указал рукой на скамейку.

- Ради Бога, - отозвалась девушка, - садитесь, места сколько угодно.

Турецкий промышленник уселся рядом, обвёл просторное помещение Манежа выпуклыми, маслянистыми глазами.

- Завидую вам, - проговорил он, - сколько хожу сюда, а особого толку нет. Не получаются у меня выездки. Боюсь лошадей, так и кажется, что сбросят они меня на землю. Вы вон какого чёрта укротили, - турок указал на Хунгуза, которого водил берейтор, - а я к нему даже подойти боюсь.

- Каждому своё, - отозвалась девушка рассеянно. – И потом вы же не собираетесь участвовать в скачках, а выездки, как отдых и физкультура, для вас не бесполезны.

- Это так, - подтвердил Мамед-оглу, - но всё же, согласитесь, когда видишь, как изящная, миловидная девушка  делает что-то лучше тебя, то невольно ощущаешь свою мужскую неполноценность.

Диана улыбнулась.

- Ну, тут я вам ничем не могу помочь.

Она поднялась с места.

- Прошу извинить, мсье, но лимит моего времени исчерпан. Мне пора домой.

С того дня Мамед-оглу часто подсаживался к Диане в короткие часы передышки между выездками. Был вежлив, деликатен, пригласил как-то в ресторан поужинать, но получил отказ, и больше не отваживался на повторное приглашение. Говорили обо всём, и ни о чём конкретно: о Петербурге, красивом и удивительном городе, о беспредельности России, и её природных богатствах. Турецкий промышленник посетовал на инертность русских. «Плохие из них предприниматели. Такой простор тут для деловых людей, а они предпочитают больше рассуждать, чем проявлять инициативу. Всё отдали в руки иностранцев – Монташевых, Нобелей, Кейвортов. Те получают большие барыши, а сами русские довольствуются крохами».

В голосе турка звучала явственная досада.

- Вы говорите так, словно замыслили какое-то предприятие и получили отказ, - заметила Диана.

- Угадали, - кисло согласился турок. – Сказали, что моё предложение не выгодно для России.  Действуют по принципу собаки на сене. И сами не едят, и другим не дают.

- А в чём заключалось ваше предложение, если не секрет? – полюбопытствовала девушка.

- Оно чисто техническое, - уклонился от ответа Мамед-оглу. – Вам это будет неинтересно.

В другой раз он пространно рассуждал о том, что турки и греки – соседи, у них много общего и в истории, и в быту, и в обычаях. Случались, конечно, недоразумения, но, в общем-то, почти братские народы. И нужно помогать друг другу, тем более, когда находишься в одной стране.

Диана понимала, что турецкому промышленнику что-то нужно от неё, и он, говоря о дружбе и братстве турок и греков, подводит её к какой-то важной для него теме. Так оно и оказалось.

- Я случайно узнал, что петербургский банкир Манусевич-Мануйлов – ваш опекун, - проговорил Мамед-оглу, понизив голос.

Диана  с улыбкой посмотрела на него.

- В этом нет никакой тайны. Мои родители погибли, и Владимир Михайлович вырастил и воспитал меня.

- И какие у вас с ним отношения теперь, когда вы стали взрослой, пардон, я хотел сказать – самостоятельной? – поправился Мамед-оглу.

- Самые доверительные.

- Он вполне откровенен с вами?

Диана пожала плечами.

- Вот этого я не могу сказать. какие-то коммерческие тайны мне не интересны, а в остальном я не замечала, что он что-то скрывает от меня.

- Так, так, - Мамед-оглу помолчал, а потом решился.

- Мы с вами земляки, так сказать, в территориальном смысле. Ваш великий поэт Гомер говорил, что единая земля, это и единые души.

Диана засмеялась.

- Что-то я не встречала у него таких строк.

- Но может это говорил кто-то другой, - согласился турецкий промышленник. – В любом случае, это ваша – греческая мудрость.

- Пусть так, - согласилась девушка, - и что же?

- Понимаете, у меня, в Турции, есть несколько предприятий, выпускающих средства связи для нашей армии. Полевые рации, телефоны, проводка и так далее. Продукция хорошая, слов нет, я хорошо зарабатываю на ней, но закон предпринимательства таков: то, что здорово сегодня, завтра уже может устареть. Вы согласны со мной?

Диана развела руки в стороны.

- Может и согласна, но мне непонятно: я-то тут причём?

- Одну минуточку, - Мамед-оглу поманил пальцем официанта из бара. И когда тот подошёл, заказал две чашечки кофе и бисквитное печенье.

Когда заказ был выполнен, турок отпил глоток кофе, поморщился и с досадой произнёс:

- Единственная страна в мире, где понимают толк в кофе и умеют его готовить, это моя Турция. Впрочем, и Греция тоже, - галантно добавил Мамед-оглу. – Во всех остальных – это напиток, только похожий на кофе.

- Так о чём вы хотели поговорить со мной? – напомнила Диана.

- Ах, да, - Мамед-оглу сделал вид, что запамятовал, - в самом деле... Вы знаете, обилие дел, и возраст не способствуют крепкой памяти. Вам-то этого не понять, вам далеко даже до зрелых лет, не говоря уже о более позднем времени.

Турецкий промышленник, как говорится, ходил вокруг да около, не решаясь заговорить о главном. Диана выжидала. Чутьё разведчика подсказывало ей, что тут кроется что-то близкое к её роду занятий, и не торопила собеседника, тем самым подталкивая его к решающему разговору.

- Я совершенно случайно узнал, - Мамед-оглу склонился к девушке и понизил голос до шёпота, - что ваш опекун финансирует важные промышленные разработки. Недавно он выделил крупную сумму денег на производство высокочастотных средств связи. Это такие аппараты, которые исключают прослушивание разговоров. У нас таких нет, да и в Европе я не слышал об этой новинке. Мне же, как промышленнику, интересна такая разработка. Я мог бы тоже начать выпускать такие аппараты и заработать на них солидную сумму. Ну и те, кто помогут мне, тоже не останутся внакладе, - Мамед-оглу многозначительно посмотрел на девушку.

Диана сделала вид, что задумалась.

- И вы хотите, чтобы я выведала у дяди суть этой новинки? – уточнила она.

Мамед-оглу утвердительно кивнул.

- И не только это. Я не думаю, что у вашего опекуна есть чертежи этого изобретения.  Он – финансист, ему разъяснили суть новшества и посчитали, что он будет иметь, если вложит средства в это предприятие. Вашего покровителя  разовой суммой благодарности, конечно, не заинтересуешь. Он – миллионер и мыслит другими суммами. Так вот, я бы мог предложить ему долевое участие в моём производстве. Иными словами, он убьёт двух зайцев: получит проценты со своего вклада в российский завод, и, в то же время, половинную прибыль с моего предприятия. А это, поверьте, будут солидные деньги.

- Понимаю, - медленно произнесла девушка. – А почему бы вам самому не поговорить с ним?

Турок пощёлкал языком, огляделся по сторонам, словно проверяя, не прислушивается ли кто к их разговору, а потом продолжил.

- Дело в том, что я не знаком с господином Манусевичем-Мануйловым, а в таких случаях деловые контакты затруднительны. А тут вы составите мне протекцию, отрекомендуете меня, как хорошего знакомого, можно сказать, друга, и приём будет совершенно иным.

- Вы полагаете,  моей протекции для опекуна будет достаточно? – усомнилась девушка.

- Может, да, а может, нет, - откликнулся турок, - а ещё лучше сделать так: поинтересуйтесь, кто сконструировал этот аппарат, какой завод будет выпускать его, а там уж я сам буду искать нужные контакты. И тогда солидные комиссионные достанутся вам одной.

Девушка пожала плечами.

- Я в деньгах не нуждаюсь.

Турецкий промышленник укоризненно посмотрел на неё.

- В вас говорит молодость, уважаемая мадемуазель. Вы не нуждаетесь в деньгах, пока вас обеспечивает ими опекун. Но придёт время, когда нужно будет самой заботиться о себе. И тогда имеющийся капитал поможет вам уверенно держаться на плаву.

- Я надеюсь, меня будет обеспечивать муж, - заметила Диана.

Мамед-оглу оскалил зубы, что должно было изображать ироническую усмешку.

- Русские говорят, на Бога надейся, а сам не плошай. Верное утверждение. Если вы будете материально независимой от будущего супруга, ваша семейная жизнь будет ещё прочнее.

- Вы убедили меня, - Диана поднялась со скамейки. – Я попытаюсь разговорить Владимира Михайловича пока без ссылок на вас и сообщу вам, что мне удалось выяснить.

Выслушав рассказ Дианы о состоявшейся беседе с турецким промышленником, генерал Матвеев заметил:

- Ага, зашевелился наш друг. Я всё ждал, когда же он начнёт активную деятельность, а то он, как вулкан, дымил, а до извержения дело не доходило.

- У меня такое впечатление, будто вокруг нас одни шпионы, - с досадой заметила девушка.

Генерал Матвеев засмеялся.

- И ты недалека от истины, дорогая моя. С давней поры считалось, кто владеет информацией, тот владеет миром. Вот все усердно и охотятся за информацией, не стесняясь в средствах и не останавливаясь ни перед чем. Значит, сделаем так: где-то через неделю ты скажешь турецкому промышленнику, что выяснила имя и фамилию конструктора высокочастотной аппаратуры. Это никто иной, как Томшин Сергей Миронович. Производство изделий ещё не начато, тянут с экспертизой, что крайне нервирует конструктора, так как он нуждается в деньгах. Он даже заявил, что если и дальше будут длиться такие проволочки, то он продаст патент на изобретение какой-нибудь иностранной фирме. Обо всём этом и расскажешь турку Мамед-оглу. Кстати, он такой же промышленник, как и я -   цирковой жонглёр. На самом деле он профессиональный разведчик, вроде нас с тобой. Опишешь ему мою внешность и добавишь, что Томшин по воскресеньям с утра гуляет в Летнем саду. Остальное моё дело.

- И вы сможете сыграть роль конструктора? – удивилась девушка. – Ведь нужны специальные технические знания. Турок может разоблачить вас.

Генерал Матвеев укоризненно посмотрел на свою подопечную.

- Вот уж не ожидал от тебя такого недоверия. У меня впереди целая неделя. Так подготовлюсь, сам изобретатель меня ни в чём не заподозрит. Тем более, я и с ним побеседую о высокочастотной связи. С настоящим Томшиным, я имею в виду.

Через две недели Иван Гермогенович Матвеев с рассеянным видом бродил по Летнему саду. Останавливался у античных скульптур и подолгу рассматривал их. День удался на славу. Ярко светило солнце, редкие облачка на небе не сулили дождя. Листва на раскидистых деревьях до блеска была промыта недавним ливнем, птицы щебетали в их кронах и перепархивали с ветки на ветку. Дышалось легко, воздух, как целебный настой, сам вливался в грудь. Летний сад недаром так ценился жителями Петербурга. Лучшего места отдыха трудно было придумать.

В генерале Матвееве не было ничего генеральского. Утром ещё было прохладно, и одет был Иван Гермогенович в лёгкое летнее пальто на шёлковой подкладке. Серые брюки были подобраны в тон пальто, шляпа с узкими полями была чуть сдвинута на затылок. Глаза Матвеева прикрывали от яркого солнечного света очки с дымчатыми стёклами, а на верхней губе виднелась щёточка седоватых усов. Если бы Диана встретилась со своим наставником в этот момент, она бы не сразу узнала его. Матвеев был одет добротно, но внимательный взгляд сразу бы определил, что и пальто, и туфли, и всё прочее были уже поношенными. Они свидетельствовали о том, что их владелец знал лучшие времена, а сейчас не прочь бы обновить свой гардероб, но стеснён в средствах.

Матвеев заметил турецкого промышленника, тот ходил по аллеям поодаль, так же разглядывал мраморных Аполлонов и Афродит и изображал из себя никуда не спешащего человека. Следовало дать ему повод подойти к конструктору и познакомиться с ним.

Иван Гермогенович сел на скамейку, достал из внутреннего кармана пальто пачку бумаг стал просматривать их, делая на полях отметки карандашом. Одна из схем выпала из пачки и лежала у ноги конструктора.

Мамед-оглу не преминул этим воспользоваться. Он подошёл к Ивану Гермогеновичу и, с извинением за беспокойство, поднял с земли схему и подал конструктору со словами:

- Наверное, вы обронили?

Намётанным глазом турецкий промышленник определил, что это радиотехническая схема: конденсаторы, электронные лампы, сопротивления.

Мнимый конструктор Томшин всполошился.

- Бог ты мой, опять моя рассеянность. Хорош бы я был, если бы не заметил потери этого чертежа. Невероятно благодарен вам, господин...

- Сэм Веллингтон, - представился турок. – Я – вице-президент Американской радиотелеграфной компании. По виду я мало похож на типичного американца, какими их представляют русские. Но вы знаете, что Новый свет составил конгломерат различных наций. Я – испанец по происхождению.

- А я – Томшин Сергей Миронович, - в свою очередь назвал себя конструктор. – В отличие от вас, я частный изобретатель, чем и кормлюсь. Правда, в последнее время не очень сытно.

Мамед-оглу сел рядом с Томшиным, сочувственно посмотрел на него.

- Мне это знакомо. Люди умственного руда редко бывают богатыми. Если только не создадут что-то сенсационное, как Альфред Нобель, например, подаривший миру динамит. И то капитал он составил, владея нефтяными скважинами. У нас, в Америке, с этим обстоит иначе, у нас умеют ценить умных людей.

Томшин вздохнул.

- Наслышан, но Америка для нас недостижима. Как туда доберёшься? Нужны связи, рекомендации, средства на первое время.

Турок подвинулся к мнимому изобретателю поближе.

- Сергей Миронович, нас свёл счастливый случай. Я много слышал о вас и хотел познакомиться, и, пожалуйста, сама судьба свела нас. Что если я обеспечу вас и рекомендациями, и деньгами, и прочим, и помогу наладить необходимые связи?

Томшин задумался.

- Признаться, я подумывал о таких возможностях. Но возникает закономерный вопрос: а что взамен? Буду ли я представлять ценность для вашей страны?

Мамед-оглу сделал рукой такой жест, словно отметал этот  никчёмный вопрос.

- Давайте говорить откровенно, я знаю, что вы изобрели аппарат высокочастотной связи, очень надёжный, с большим диапазоном действия, и исключающий возможность прослушивания.

Глаза Томшина расширились.

- Бог ты мой, но откуда такие сведения? – с запинкой проговорил он. – Ведь это секрет государственной важности.

Мамед-оглу засмеялся.

- Как говорят в России: мы тоже не лаптем щи хлебаем. Знаю о вашем изобретении и обещаю вам светлое будущее. Так, кажется, сулят народу господа большевики. Я предлагаю вам воспользоваться нашим знакомством и переселиться в Америку. Ну и, естественно, подарить ей своё изобретение. Точнее не ей, а всему миру.

Томшин задумался. Его лицо приобрело сосредоточенное выражение, он молчал, покусывая нижнюю губу.

- Слов нет, предложение стоящее, - сказал он, наконец. – Меня только одно останавливает, а не послужит ли моё изобретение войне? Мне бы не хотелось этого.

Мамед-оглу снова сделал рукой отметающий жест.

- Пусть вас не останавливают такие этические соображения. С тех пор, как древний человек изобрёл рогатку, а потом преобразил её в катапульту, всякое новшество, так или иначе, используется в военных целях. Тот же Нобель изобрёл динамит для строительства, а, пожалуйста, он стал грандиозным средством уничтожения себе подобных. Нобелю тоже не чужды вопросы морали, но поезд, как говорится, ушёл.

Мнимый Томшин снова задумался.

- Так-то оно так, но всё-таки... А, - решился он. – В конце концов, я предложил своё новшество России, а она не спешит воспользоваться им. Стало быть, я свободен в своём выборе. Давайте сделаем так, мне обещали, что заключение экспертов будет готово через полгода. Я мало уверен в точности этого срока и объективности оценки моего аппарата. Мне уже намекнули на это. Тогда я забираю свои чертежи и описание модели, и мы с ней будем готовы к вашим услугам, - сказав это, Томшин встревожился: - Вас не пугает столь длительный срок?

Турок улыбнулся.

- Опять-таки, как говорят русские: овчинка стоит выделки. Мне случалось ждать и дольше. За это время я решу все вопросы вашего перемещения в Новый свет, у вас на счету будут лежать подъёмные средства, чтобы вы сразу начали жить по-человечески, а не так... - Он иронически осмотрел поношенную одежду изобретателя. – Но как мы будем видеться? Мне не хотелось бы, чтобы нас часто замечали вместе.

Томшин согласно кивнул.

- Встретимся через полгода тут же. Зимой Летний сад тоже по-своему привлекательный, - он засмеялся, - хотя  уже будет выглядеть не по-летнему.

- Договорились, - оживлённо согласился Мамед-оглу.

Они поднялись, церемонно пожали друг другу руки, после чего турок скорым шагом направился к выходу из сада, а изобретатель Томшин остался сидеть, просматривая свои бумаги.

Окончание 

Прочитано 122 раз
Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии