Вторник, 26 09 2017
Войти Регистрация

Войти в аккаунт

Логин *
Пароль *
Запомнить меня

Создать аккаунт

Обязательные поля помечены звездочкой (*).
Имя *
Логин *
Пароль *
Подтверждение пароля *
Email *
Подтверждение email *
Защита от ботов *

Елена Попова. Егоша и маленькие, маленькие бабочки…

1

Егоша рос голубоглазым, светловолосым и простодушным. И никогда ни в чем не сомневался. Все вокруг казалось ему таким, каким и должно было быть. Его родители — лучшие родители в мире. Страна, в которой он родился, замечательная страна, а город — этот лес каменных гигантских домов и скверов, в которых росли огромнейшие деревья — его удивительный и прекрасный мир.

Ведь он другого мира не знал и любил то, что имел.

Игрушек у Егоши хватало, но все они были сломаны. Если быстро не ломались сами от плохого качества, то он их разламывал, чтобы посмотреть, что же там, внутри.

Что же там, внутри, — это была его страсть. Не потому, что он был такой уж гениальный ребенок, такой уж вундеркинд, а просто любопытный.

Как-то в песочнице, ни с того ни с сего разозлившись, более рослый мальчик ударил Егошу лопаткой по голове.

— Почему? — изумился Егоша.

— Так! Так! — кричал мальчик.

С тех пор и на всю жизнь остался у Егоши крошечный шрам над бровью, навсегда пробив брешь в его младенческом простодушии. И когда потом его обижали — в школе, институте или на работе — он не удивлялся и только почесывал тонкую белую полоску на лбу.

По дороге жизни он пошел вместе со всеми. Это было просто. Все учились в школе, и он учился в школе. Все заканчивали институты, и он закончил институт, все где-то работали, и он стал работать в производственном отделе большой организации.

Наконец, все женились — и Егоша женился. Жена ему нравилась, она была теплой и ласковой. Но становилась иногда холодной и колючей, тогда она нравилась ему меньше.

Вот так жизнь и шла, как у всех. Конечно, иногда накатывало на него беспокойство, и ужасно хотелось взломать этот привычный ход жизни, эту глаз намозолившую обыденную поверхность, эту облепившую его паутину условностей, прописных истин, избитых клише и посмотреть, что же под ними — внутри. Тогда он чаще встречался с друзьями, пил водку, много говорил, все пытался что-то выяснить, но в результате оказывалось только одно — похмелье.

— Чем я лучше других? — думал тогда Егоша. — Что, мне больше, чем всем, надо? Как все, так и я.

Пришло время, и у Егоши умерла мать.

Говорили…

Мать — это мать.

Мать у человека одна.

Так уж заведено — терять родителей.

Все подбадривали Егошу и жалели, а он был довольно спокоен, разве что немного туповат. Это смущало его и вызывало комплекс вины. Мать — это мать, — говорил себе Егоша. — Мать у человека одна. Но все равно оставался спокойным и ничего не чувствовал. Так уж заведено — терять родителей, — повторял он в свое оправдание и этим даже немного утешался.

На поминках Егоша совсем забылся, выпил лишнего и даже говорил с соседом по столу — каким-то дальним родственником — о чем-то веселом.

Спать он в тот вечер лег рано. Жена заставила его выпить снотворное, и он тут же заснул. Но проснулся уже через несколько часов, среди ночи, от ужаса — ему приснился страшный сон. Ему снилось, что они с матерью идут по темному туннелю метро, быстро, почти бегут, было очень страшно. Егоше чудилось, что их что-то догоняет, что-то угрожающее и ужасное, и они бегут, бегут, чтобы от этого ужасного спастись. И Егоша держит мать за руку.

После Егоша долго не мог заснуть, думал даже разбудить жену и опять попросить снотворное. Но почему-то этого не делал, просто лежал и смотрел в потолок, нависающий над ним как душный полог.

На другой день он с полным правом мог не пойти на работу, но пошел, чуть пьяный с похмелья и от недосыпа. После работы тоже оказались какие-то дела, и он провозился с ними до поздней ночи. Ночью ему опять приснился все тот же сон.

Они бежали с матерью по темному туннелю метро, а вокруг их окружало что-то враждебное, злое, опасное, еще более пугающее тем, что Егоша не понимал — что ЭТО такое. Он просыпался весь мокрый, с отчаянно бьющимся сердцем и опять проваливался все в тот же сон.

Егоша уже боялся ложиться спать и по вечерам все бродил и бродил по квартире, придумывая то одно, то другое занятие. Но спать все-таки надо, и он ложился.

К великому его облегчению, через несколько дней они с матерью-таки выбрались из этого проклятого тоннеля и с невероятными усилиями, еле передвигая окаменевшие ноги, как бывает во сне, преследуемые все тем же ужасом, пошли вверх по лестнице…

Егоша помрачнел, исхудал, ни с кем не хотел разговаривать. И все думали, что это он так переживает.

После того, как они с матерью выбрались из тоннеля, ему все-таки стало немного легче. Но сны продолжали его преследовать.

Был сон — он вел мать, совсем уже старушку, по проходу в пустом допотопном автобусе, автобус бросало и трясло, как бывает на плохой проселочной дороге. Егоша крепко держал мать, чтобы она не упала, и вел ее к выходу…

Какое-то время сны ему не снились. Наконец приснилась огромная палата, полная света и воздуха, и он точно знал, что там должна быть мать, и рвался к ней, но какая-то женщина в белом халате его туда не пускала.

— С ней все в порядке, — говорила ему женщина. — Не беспокойтесь.

На сороковой день Егоша, один и даже без цветов, отправился в колумбарий и долго стоял перед нишей, в которой была захоронена материнская урна. Он захватил с собой маленькую бутылочку водки, но хоть и замерз, пить не стал. С медальона на него смотрела молодая мать, и смотрела какими-то очень живыми, не потусторонними глазами. Вдруг горячая, но не обжигающая, сильная волна окатила Егошу, окатила и ушла… И ему сделалось легче.

Жизнь стала возвращаться к привычному, сны больше не мучали, но Егоша все был неразговорчив, и какая-то худоба в лице еще оставалась.

Как-то он проснулся среди ночи. Не после тяжелого сна, а просто проснулся. Была ранняя весна, но мороз уже оступил, из чуть приоткрытой форточки через узкую щель протискивался свежий воздух и чуть касался лица. С минуту Егоша лежал неподвижно, движение воздуха его раздражало и отвлекало, мешая спать, он решил встать и закрыть форточку. И только собрался выбраться из-под одеяла, как заметил у окна какую-то фигуру. Это был мужчина довольно высокого роста — вот, пожалуй, и все. Лица и каких-то других подробностей разглядеть было нельзя. Тело Егоши как-то странно отяжелело, одеяло давило на грудь, но страха он не чувствовал.

— Собирайся, малыш! — сказал мужчина.

И Егоша, откинув тяжелое, как из свинца, одеяло, стал медленно одеваться.

— Не тормози, — сказал мужчина и пошел из квартиры.

Он двигался бесшумно, и Егоша шел за ним, осторожно ступая, чтобы никого не разбудить. В прихожей он замешкался…

— Что ты там застрял? — спросил мужчина.

— Переобуваюсь, — сказал Егоша.

— Необязательно. А вообще, как хочешь.

На улице было ветрено. Горел фонарь у подъезда. Тут только Егоша немного разглядел этого человека — в старом костюме Егоши — Егоша не носил его много лет, а так как был он намного выше — и пиджак, и брюки были коротковаты. Шея и нижняя часть лица обмотаны Егошиным старым шарфом.

— Вы не замерзнете? — спросил Егоша. Он-то успел накинуть пальто.

— Это недолго, не беспокойся, — ответил мужчина.

Тут прямо к подъезду подъехал автобус. Двери бесшумно открылись. Они вошли, автобус тут же тронулся. Это был тот самый допотопный автобус, который Егоша видел во сне. За мутным окном все что-то мелькало, но разглядеть что, он не мог.

Они вышли у невероятно высокого, длинного здания — непонятно было, где оно начиналось и где заканчивалось, уходя извилистой змеей в разные стороны.

— Запомни свой номер, три миллиарда первый, — сказал незнакомец и куда-то исчез.

О… Какое это здание! Егоша не видел такое ни в кино, ни на картинках — бесконечно уходящее вверх, безгранично раскинувшееся и в одну и в другую сторону. Бесстрастное в своем величии и в то же время готовое навеки поглотить вошедшего. Плавно скользнули, раздвинулись двери, ведущие внутрь…

Егоша вошел в огромный вестибюль, далеко, в противоположном конце виднелась лестница, по бокам светилось множество лифтов. Вестибюль был полон людей. Они выходили из лифтов, заходили в другие лифты или озабоченно неслись к лестнице. Все в темных костюмах клерков, с черными прилизанными волосами, ясноглазые, они напоминали Егоше суетливых, молчаливых птиц, этаких лишенных голоса галок. Егоша как вкопанный стоял посреди вестибюля, а молчаливые клерки все проносились и проносились мимо него, не задевая, оставляя после себя только потревоженный воздух, легкий свист ветра. Наконец один остановился с ним рядом, посмотрел холодно и ясноглазо и спросил:

— Вам куда?

— Я не знаю, — сказал Егоша. — Я — номер три миллиарда первый.

— Это на семнадцатый этаж. Воспользуйтесь лифтом.

Егоша покорно встал в очередь к одному из лифтов. Очередь быстро рассосалась, и в лифт, в эту зеркально-сияющую клетку, он вошел один. Бесконечной шеренгой шли вверх горящие цифры. Он нажал на семнадцать. Лифт взмыл незаметно и тут же остановился, двери раскрылись. Егоша вышел в коридор, по которому и тут, то вперед то назад, носились клерки. Все — возможно из-за одинаковых костюмов и темных прилизанных волос — на одно лицо. Егоша пошел по коридору осторожно, стараясь никого не задеть, впрочем, это было необязательно, клерки, несмотря на свой бег, сами никого не задевали, и только легкий вздох воздуха говорил о том, что кто-то промчался мимо. Егоша долго шел по этому коридору, пока один из клерков не остановился рядом и не спросил:

— Вам куда?

— Я… — замялся Егоша. — Три миллиарда первый.

— А, — сказал клерк. — Тогда прямо, потом налево, еще раз налево и упретесь, — сказав это, он тут же понесся дальше.

У Егоши в детстве были проблемы с этим — вправо и влево. Он долго не мог понять, почему влево — это влево, а вправо — это вправо. Потом как-то справился. Теперь это состояние вернулось — до того, как справился, — и он уже совершенно не понимал, куда идти. Просто пошел прямо, коридор сворачивал, и он свернул, потом свернул опять, вместе с коридором. Тут прямо перед его носом распахнулась дверь, и какой-то человек сказал:

— Долго же ты! Давай заходи!

Кабинет, в который зашел Егоша, напоминал кабинет его начальника. Прямо точь-в-точь. Перед ним стоял плотный незнакомый человек с каким-то очень привычным лицом, а главное, привычным выражением этого лица — именно начальника, если не Егошин, то чей-то еще.

— Присаживайся, — сказал человек, отодвигая для него стул и сам пристраиваясь за столом напротив. Через стол он протянул ему несколько листов бумаги и ручку.

— Пиши.

— Что? — спросил Егоша.

— Автобиографию, адрес, номер паспорта.

— Я не помню номер паспорта,— сказал Егоша.

— Тогда пиши, что вспомнишь. И давай быстренько — мы и так опаздываем.

Егоша старательно писал все, что мог про себя вспомнить, а вспомнилось ему мало чего — всего несколько строк. Незнакомец снисходительно глянул на этот почти незаполненный листик, вложил в папку, а папку небрежно и как-то очень лихо забросил на одну из полок стеллажа. Ну точно такого же стеллажа, какой стоял в кабинете Егошиного начальника.

Тут в кабинете появилось новое лицо — высокий, можно сказать, долговязый, длинно-рыжеволосый, с выпуклыми глазами. Егоша вгляделся и узнал: именно он доставил его сюда, именно эти глаза смотрели на него, когда все остальное лицо было замотано Егошиным старым шарфом. Егошин костюм он заменил, так что руки из рукавов уже не торчали. Он сел на стул, закинул одна на другую длинные ноги и, покачиваясь, пристально смотрел на Егошу своими выпуклыми, бледными глазами.

— Прошу любить и жаловать, — сказал хозяин кабинета. — Это ваш ангел-хранитель.

— Да нет у меня никакого ангела! — вдруг воскликнул Егоша. — Это еще с чего!

— Вот она, благодарность, — меланхолично заметил режеволосый, покачивая ногой.

— Короче, — сказал хозяин кабинета, — теперь будешь иметь дело с ним. Он тебя введет в курс дела и так далее. Ступайте.

Вышли в коридор. Рыжеволосый, наверное, обиделся, поэтому смотрел на Егошу не очень доброжелательно. (Нет у меня никакого ангела! Откуда у меня может быть ангел? — упрямо думал Егоша и тоже смотрел на рыжеволосого самозванца не очень доброжелательно.)

— Надо бы перекусить, — сказал Рыжеволосый. — В лифтах теперь не протолкаться, пойдем на лестницу.

И они пошли по коридору.

— А помнишь, — сказал Рыжеволосый, — как ты в детстве чуть квартиру не поджег? Кто тогда твою мать под локоть толкнул, чтобы она очередь за колбасой бросила и домой побежала? А когда ты в речке тонул, кто тебе корягу под ногу подсунул, чтоб ты на нее оперся? Все уже и не вспомнить. Я не мелочный.

Эти случаи в Егошиной жизни действительно были. И мать, прибежав из магазина, в последний момент вырвала из Егошиных рук коробок спичек, которыми он собирался поджечь газету в углу комнаты, рядом с занавеской, и говорила соседке, и много лет потом вспоминала — как будто кто-то под локоть толкнул. Откуда он про это знает? А может, действительно ангел?

— Как мне тебя называть? — спросил Егоша, немного подумав. — Ангелом?

— Вообще-то у нас все цифры, уравнения, но тебе в этом будет сложно разобраться. Называй, как тебе удобней — Валера, Петя, Саша… Миша подходит?

— Подходит, — сказал Егоша.

Вышли к широкой лестнице и стали спускаться. Лестница была без перил, и Егоша жался к стене — все-таки семнадцатый этаж. Миша-ангел бесстрашно шел по самому краю.

— Что жмешься? — заметил Миша-ангел.

— У меня крыльев нет.

— А у меня есть? — Миша даже хмыкнул. — Как столкнешься с вашим народцем — одни банальности. До четвертого этажа дотопаем — там неплохая кафешка и толпы немного.

Кафешка, куда привел Миша-ангел Егошу, напоминала студенческую столовую самообслуживания. Та же стойка с закусками, те же похожие пластмассовые столики. Людей действительно было немного, и Егоша стал различать, что у всех, хоть и были они в одной униформе, в черном или сером, все-таки разные лица.

— Налетай! — сказал Миша-ангел Егоше, берясь за поднос. — Бери что хочешь. Платим казенными.

Егоша взял винегрет, а толстощекая повариха налила ему в тарелку борща, а на другую тарелку положила котлету с картофельным пюре.

— Скажешь, все как у вас, — сказал Миша-ангел, принимаясь за борщ. А что ты хочешь, вы же устроены по нашему подобию.

Тут к их столику подошел узколицый, чем-то похожий на волчонка, обменялся с Мишей-ангелом рукопожатием.

— Вот, новенького подкармливаю, — кивнул на Егошу Миша-ангел.

— А… — протянул тот рассеянно. — Какой номер?

— Три миллиарда первый.

— Давно ли по пещерам ползали.

— А ты думал. В рутине как-то не замечаешь, а тут ба-бах… И уже три миллиарда первый! В космос летают.

Егоша съел все, что ему полагалось, и смотрел по сторонам. Народу стало больше, и все столики были уже заняты. Но рассматривать каждого в отдельности было неловко, и они опять казались ему как бы на одно лицо.

— Надо перекурить, — сказал Миша-ангел, допивая компот. Ты-то не куришь, а я покуриваю.

Он завел Егошу в небольшое помещение с ободранным диванчиком и урной в углу. Сели на диванчик, Миша-ангел вытащил сигареты и закурил, с особенным удовольствием сделал первую затяжку.

— Ты меня ни о чем не спрашиваешь, — сказал Миша-ангел. — Это и хорошо, и плохо. Хорошо потому, что никто не любит, когда ему задают сложные вопросы, плохо — потому что спрашивать все-таки надо. Так вот, отвечаю на первый вопрос, который ты так и не задал — что ты здесь делаешь и что нам от тебя надо. Отвечать?

— Наверно… — сказал Егоша.

— Ваш мир был создан по нашему подобию, это я уже говорил. Ты хоть это усек или моргнул?

— Усек, — сказал Егоша.

— По нашему подобию, но только отчасти, — Миша-ангел глубоко затянулся и даже чуть-чуть задумался. — А теперь смотри… Любая живая система, бывает, выходит из-под контроля. А ваш мир, сам понимаешь, живая система. Неосторожно влезешь —и все, полный улет, катастрофа. Так что нам нужна обратная связь. Мы это делаем через таких, как ты, чьи номера изначально были введены в программу. Не просто так в детстве у тебя не было ни одной целой игрушки, ты все потрошил, чтобы посмотреть, что же там — внутри. Так что погулял — хватит, будешь собирать информацию.

— Какую? — насторожился Егоша.

— Любую. У нас обработают. Флешка особая, понятно, но к твоему компьютеру подойдет. Ты ж понимаешь — океан можно увидеть в капле воды. Так и тут. Вообще, должен сказать — у вас проблемы. И у нас всех трясет. Так что будь добр — выкладывайся.

Как-то незаметно для Егоши они вышли из здания. Тотчас подъехал знакомый автобус.

— Давай, — сказал Миша-ангел. — Удачи! Держим связь.

Как очутился в своей комнате, Егоша так и не понял.

— Что ты все ходишь? Что ты не спишь? — окликнула жена.

— Да так, — сказал Егоша и лег в постель.

Утром Егоша проснулся какой-то отупевший, и чтобы прийти в себя, выпил несколько чашек кофе.

— Что ты ночью бродил, как лунатик? — спросила жена.

— Не помню, — ответил Егоша рассеянно.

— Ну тогда точно — лунатик!

По дороге на работу Егоша подумал: а может, все это действительно мне приснилось? И даже как-то поуспокоился. Но уже на работе, ближе к обеду, зачем-то полез в карман и вдруг нащупал какой-то предмет. Это была флешка. Флешка как флешка, только чуть больше обычной. Егоша заволновался и волновался уже до вечера. Вечером он сел к компьютеру и стал сбрасывать на флешку все, что попадалось под руку, — новости, сплетни, какие-то статьи. Ведь так и наказал ему Миша-ангел. И когда он стал это делать — волнение его как-то улеглось.

Егоша был человек исполнительный, а работа — это работа. Вот ее-то он и стал теперь делать каждый вечер, спокойно и методично, и ни о чем больше не думал, даже как-то забыл про Мишу-ангела.

— Что ты все сидишь за компьютером? — спрашивала жена. — На работе не насиделся?

— Да, нагрузили… — отвечал Егоша.

— Хорошо, чтобы тебя зарплатой нагрузили, а не работой.

— Да, — говорил Егоша. — Хорошо бы…

Прошло время. Так быстро прошло, что Егоша и не заметил. Было уже лето. Жена ездила к своей матери на дачу, но Егоша эту дачу не любил. Все там было какое-то маленькое — и участок, и домик, и веранда, и комнатки. До озера было далеко, а соседний лесок был хилым, и под ногами валялись обертки из-под конфет и пустые бутылки. Как-то они с женой выбрались отдыхать в Болгарию, но и там Егоше не очень понравилось, на море было приятно смотреть, но за все надо было платить, и Егоша в уме все время считал деньги. Не мог расслабиться.

Так что жена с дочкой уехали на дачу, и Егоша остался один. Это было приятно. Какое-то время он посидел у компьютера, потом выпил кофе и опять посидел у компьютера. Пора было перекусить, но в холодильнике ничего не оказалось. Перед отъездом жена сказала: купи себе что-нибудь. И Егоша решил отправиться в магазин и что-нибудь купить.

На лавочке у подъезда сидел человек. Мало ли людей сидят на лавочках у подъездов, так что Егоша на него даже не глянул и пошел себе мимо.

И тут человек его окликнул:

— Три миллиарда первый?

— Да, — сказал Егоша. — А что?

— Я 2 миллиарда 999 миллионов 999 тысяч 995.

Тут уж Егоша на него посмотрел. Человек, как человек. Мужчина. Постарше Егоши лет на восемь. Темноволосый, круглолицый и немного похож на бульдога. Но не злого. Егоше надо было что-то сказать, как-то отреагировать, и он сказал:

— А в чем дело?

— Поговорим, — сказал мужчина и пошел вглубь двора.

Егоша пошел за ним. Подошли к машине.

— Сядем, — сказал мужчина.

И они сели в машину.

— Проедем немного. Соседи увидят, скажут жене, будет приставать, — сказал мужчина.

— Вообще-то, да, — подумав согласился Егоша.

Они выехали со двора и немного проехали по городу.

— Давно с ними? — спросил мужчина.

— С кем? — не понял Егоша.

— С ними! — сказал мужчина раздраженно и с подтекстом.

— А… — сказал Егоша. — С весны.

— Ну и как?

— Не знаю, — сказал Егоша. Так ведь он действительно не знал. — Это не очень трудно.

— А мне до смерти надоело! Нет чтобы родиться на пять минут раньше или позже. Вот ведь не повезло!

— Не думаю, что дело в этом, — сказал Егоша с философским спокойствием. — Ведь это предопределено…

— Ничего, ничего! — вскричал мужчина с крайне раздраженной интонацией. — Посмотрим, как запоешь лет через пять! Думаешь, все так просто? Это у них просто! А у нас через сердце, через душу! Такой идет перегруз! — мужчина даже задохнулся, с трудом перевел дыхание. — Твоего-то, как звать?

— Миша.

— А моего Леонид. Я ж неплохо жил, вполне. Бизнес не бог весть какой, но стабильный. Жена довольна, дети довольны, родственников обеспечил. Нужна мне эта гонка за деньгами! Я умею останавливаться. Короче, вполне жизнь удалась. А тут этот Леонид… Да… Вначале, как у тебя, еще ничего. А потом так пошел перегруз… Все эти ужасы — войны, драки, несчастные, искалеченные, беженцы, страдальцы, весь этот кошмар сердце на части рвет, душу топчет. Да у меня душа уже вся выгорела! А там и бизнес стал лететь. Кое-что скопил, на том и живу.

— Так всегда же так было, — сказал Егоша рассудительно. — Когда везде хорошо было? Всегда были войны и несчастные, и искалеченные… Африку возьмите, Азию… И голод, и пресной воды не хватает…

— Это ты так говоришь, потому что заперт на три замка. Если заперт на три замка, жить еще можно. Живи себе свою жизнь и радуйся. В ресторан сходил, на рыбалку съездил, вот тебе и радость. А если замки сорваны и там дыра, куда вся мерзость хлещет и лезут, лезут, вопят, цепляются, все эти голодные, холодные… Котенка шелудивого на улице встречу — рыдаю. Вот до чего дошел. Как-то психанул, не выдержал, — да ну ее, эту флешку, и прямо с моста в реку. И что ты думаешь?

— Я ничего не думаю, — сказал Егоша.

— Наутро в кармане уже другая. От них так легко не отделаешься. Мафия.

— Леонида своего встречал?

— Было пару раз. А что с него взять? Он же не человек. Думаю заявление написать. Пусть хоть отпуск дадут, годика на два. Для восстановления. Отпустят, как думаешь?

— Не знаю, — ответил Егоша вяло.

Он уже порядком устал от своего нового знакомца. Последнее время редко общался с людьми. Домашние — дело привычное, и сослуживцы дело привычное, одни и те же из месяца в месяц, из года в год. И с каждым общаешься по своему шаблону.

— Много таких, как мы? — спросил Егоша.

— В этом городе ты — второй. Так ведь сколько городов на свете! Я думаю, хватает.

Наконец, они расстались. Егоша вернулся домой и занялся своим делом.

Вот так и шли дни за днями… Возвращалась с дачи жена и уезжала туда опять, и опять возвращалась, нагруженная банками с консервированными овощами. Отпуск Егоша тоже провел в городе. Но это его не тяготило. Ложился он поздно, спал почти до обеда и потом, после нехитрой еды, опять садился за компьютер. Как-то он вышел прогуляться и увидел, что деревья в сквере начали желтеть. Вот и лето кончилось, — подумал Егоша без сожаления и пошел себе дальше.

Так что все шло совсем неплохо. Однако осенью, когда резко переменилась погода и начались холода, Егоша затосковал. Он и сам не понимал, с чего это вдруг с ним. Поздним вечером он мог спуститься во двор и стоял там, выбирая место, чтобы больше было видно небо, подолгу смотрел в его холодное, неподвижное пространство на неподвижные звезды. Он говорил себе — нет, звезды не неподвижны, просто они очень далеко, на разных расстояниях друг от друга, и все движутся по своим путям, а Вселенная велика и безгранична. Но сколько бы он ни говорил себе это — ощущение не менялось, небесный свод давил на него и казался потолком, под которым, задавленная отсутствием пространства, шла его жизнь и жизнь его раздираемой страстями маленькой планеты.

Жена стала ему казаться чужой, крикливой, резко постаревшей. Дочь плохо воспитанным чужим существом, напоминая родню жены теми качествами, которые были ему особенно чужды. Ну а сослуживцы — просто марионетками, исполнявшими вокруг него какие-то свои давно заданные роли.

И уже информация, которую он так добросовестно скачивал из интернета, не перетекала напрямую на флешку, как раньше, как бы совсем его не касаясь, а тяжелым грузом оседала в душе, как будто его душа, как и предупреждал его новый знакомец, и была средоточием бед всего мира.

Теперь он часто плакал, а в иные минуты просто сидел, как истукан — без мыслей и без желаний.

— Что с тобой? — спрашивала жена.

— Ничего, — отвечал Егоша.

— Но с тобой что-то происходит.

— Не знаю, — говорил Егоша. — Оставь меня! Дай посидеть.

И он застывал в этой неподвижности, как бы защищая свой маленький мир, свою крепость, остатки ее, пробитую тяжелыми снарядами чужой беды.

Как-то он не выдержал — нашел визитную карточку нового знакомца.

— Что-то у меня тоже… Короче, так… — выдавил Егоша и заплакал.

— А я с ними завязал, пусть хоть в тюрьму сажают, — сказал знакомец. — Но тут у меня появилось одно соображение. Слушаешь, что ли, или совсем обмяк?

— Слушаю, — сказал Егоша.

— Надо бы нам всем как-то собраться, обсудить, что ли… Свой профсоюз, типа… да… Права защищать, как у людей, а не с номерами этими проклятущими… Я тут уже про кого-то дознался.

— Как? — спросил Егоша.

— Как, как… Все тебе и скажи! Способности у меня, понял? Не просто так в свое время бизнес поднял. Я эту информацию из Леонида тянул, тянул, он и не заметил как. Они ведь все простодушные. И твой простодушный. Не просто так я когда-то свой бизнес поднял, дай бог каждому! Короче, жди. Скоро позвоню.

И Егоша стал ждать. А жить ему было все тяжелее и тяжелее, так что жена совсем уж забеспокоилась.

Как-то сидел он перед компьютером и скачивал информацию о том, как в какой-то стране какие-то люди опять расстреляли много каких-то людей, и в очередной раз заплакал. Потому что почувствовал вдруг очень реально, что это расстреляли его и его семью, что это его собственная дочь и его собственная жена лежат на холодном полу и истекают кровью, и он сам истекает кровью и поэтому ничем не может им помочь.

— Да что с тобой? — вскинулась жена. — Что происходит? Может, к врачу сходишь?

— Меня уже не вылечишь, — горько ответил Егоша.

И от ужина отказался.

— Да что же это такое? — раскричалась жена. — Человек есть перестал! Хочешь огурчик? У меня в этом году замечательные огурчики! Дала рецепт Марья Ивановна.

— Какая Марья Ивановна? — взвыл Егоша.

— Марья Ивановна, подруга Зиночки, маминой подруги! Ты же столько раз видел Зиночку! А Марья Ивановна…

Но Егоша не дал жене договорить все эти подробности. Он побелел и закричал:

— Уйди! Уйди! Уйди! — и затопал ногами.

На другой день знакомец ему позвонил.

— Привет,— сказал бодро. — Ручка, бумага есть?

— Сейчас, — сказал Егоша и полез за ручкой.

— В ближайшую субботу в семь утра на вокзале у касс. Билеты я купил. Оденься теплее, провизии на два дня.

— Какой провизии? — не понял Егоша.

— Провианта. Тушенка. Хлеб. Макароны. Шоколад. Сам соображай, — и трубку повесил.

К субботе Егоша стал собираться. Разыскал зимние теплые брюки, со старых времен очень теплый свитер, его еще мать покупала, купил и две банки тушенки.

— Ты куда это? — поинтересовалась жена.

— На рыбалку.

— Когда это ты ездил на рыбалку?

— Ну, на охоту.

— Когда это ты ездил на охоту?

— Не ездил, значит буду.

Больше Егоша не проронил ни слова, и жена от него отстала. Только вышла в другую комнату и долго говорила по телефону со своей матерью. Давно уже решено было показать Егошу психотерапевту. И психотерапевта нашли. Решили больше не откладывать.

В субботу Егоша проснулся рано и на вокзал приехал на полчаса раньше назначенного времени. Народ на вокзале толпился, но меньше, чем днем. Это обрадовало Егошу, он давно никуда не ездил и теперь робел — боялся потеряться и пойти не туда, а знакомца своего не узнать. Ведь видел он его всего один раз и не знал даже имени. Да он бы и не узнал, если бы тот сам его не окликнул. Знакомец стоял перед ним — в вязаной шапке до бровей, сгибаясь под огромным рюкзаком, уменьшившись в росте на добрую треть.

— Привет! — сказал коротко и деловито. — Билеты у меня, шагай в затылок. — И пошел сквозь увеличивающуюся толпу.

Затылок у него был где-то внизу, и шагать, ориентируясь на его затылок, Егоша не мог. Он просто не упускал из вида его рюкзак.

Сели в купе скорого поезда. Купе было на четверых, но кроме них, там никого не было. Когда поезд тронулся, заглянула проводница.

— А где остальные?

— Кто их знает. Планы переменились…

— Постель брать будете?

— Так переживем. А чай — давай.

Когда проводница вышла, знакомец вытащил еще два билета и помахал ими в воздухе:

— Зачем нам чужие? А деньги — тьфу!

Проводница принесла чай. Егоша давно не ездил на поезде (электричка на дачу — это электричка), и ему здесь нравилось. И столик, покрытый белой салфеткой, и букетик искусственных цветов в вазочке, и темный густой сладкий чай в стакане устойчиво подхваченный тяжелым подстаканником. Он пил чай и с удовольствием смотрел в окно, не вглядываясь в детали. Что-то проносилось мимо, блекло светило солнце на краю неба, и от этого почему-то было ему радостно.

— Как мне вас называть? — спросил он у знакомца.

— Не все ли равно,— сказал знакомец. — Давай как с ангелами. Ты — Василий Васильевич. Я — Иван Иванович.

— Хорошо, — согласился Егоша.

Опять заглянула проводница и предложила еще чаю.

— Мне больше не надо, — сказал Егоша, решив сэкономить.

— А мне — давай, неси по-быстрому.

— Почему вы зовете ее на «ты»? — спросил Егоша.

— Так ведь обслуга. Мы — пассажиры, а она — обслуга.

У Егоши почему-то испортилось настроение, он все еще смотрел в окно, но уже не получал от этого удовольствия. Проводница принесла чай, Ив-Ив с ней расплатился за обоих и сказал оставить сдачу себе. Наверное, это было для нее непривычно много, она удивилась и даже на какое-то мгновение задержалась в двери.

— Иди, иди… — сказал Ив-Ив раздраженно, а когда она ушла, пробурчал: — Не много ли внимания нашему купе? Будто мы одни на весь вагон. — И помолчав немного, как бы про себя: — И интеллигенты эти! Вот ведь — интеллигент выискался! А на стакан чаю денег пожалел.

Егоша покраснел и хотел что-то сказать, но так и не нашел что. Дальше уже ехали молча.

Вышли они на небольшой станции, по каким-то причинам оказавшейся среди солидных остановок скорого поезда. Они быстро сошли, и поезд тут же пошел дальше.

— Теперь топаем на двух колесах, — сказал Ив-Ив и выразительно постучал по одной ноге, а потом по второй. — Топать далеко.

И они потопали. Действительно далеко. Ив-Ив, он же знакомец, повел Егошу вокруг станции, потом через какие-то улочки, потом лесом, потом вдоль реки, потом по шоссе… Егоша уже совсем изнемог, а Ив-Ив, придавленный своим огромным рюкзаком, был по-прежнему бодр и энергичен.

Наконец добрались до огромного поля и остановились под холмом. Ив-Ив вынул мобильник и проверил связь. Связи не было. Тут он быстро скинул рюкзак и стал носиться по полю с криками:

— Свобода! Свобода! Свобода!

Так что опешивший Егоша даже немного подал назад, чтобы вдруг обезумевший

Ив-Ив в своем порыве не сбил его с ног. Но Ив-Ив как-то мигом протрезвел, затормозил и стал вытряхивать из рюкзака содержимое — палатку, спальник, какую-то утварь, консервы, бутылки с водой и даже дрова для костра — леса поблизости не было. Он ловко поставил палатку, разжег костер и поставил на огонь котелок с водой. Егоша беспомощно топтался рядом и даже пытался ему помочь, но Ив-Ив только злился и отпускал ядовитые замечания — Егоша ничего этого не умел.

Ив-Ив вскипятил воду, заварил чай и достал из целлофанового пакета крошащиеся бутерброды, нарезал сало и колбасу, открыл банку тушенки и разложил все это на расстеленной газете. Егоша ни о чем не спрашивал, ему почему-то казалось, что вот-вот на пустынное поле, как в каком-нибудь фантастическом фильме, опустится космический корабль, из него выйдут ангел Леонид и ангел Миша, и они будут с ними разговаривать. Но вот уже потемнело вокруг, и костер стал догорать, а ничего подобного не происходило.

— Что мы здесь делаем? — спросил, наконец, Егоша.

— А ты не понял? Здесь нет связи. — Ив-Ив вытащил мобильник и выразительно им потряс. — Уже все схвачено, а здесь — нет. Свобода, брат, — он откинулся на траву спиной и стал глядеть на небо.

Тут вдали мелькнули огни, и скоро на поле въехала машина с зажженными фарами.

— Наконец-то дополз, — сказал Ив-Ив и поднялся.

К костру подошел человек, тоже в вязаной шапке до бровей и в очках. Лицо у него было худое и остроносое, да и сам он был узкоплечий и щуплый. Он присел у костра и стал греть над слабым уже огнем руки.

— Подписал у всех? — спросил Ив-Ив.

— Да.

— С тобой?

 — Да.

— Останешься на ночлег?

— Нет. Это он? — и узколицый посмотрел на Егошу. За толстыми стеклами очков его глаза казались огромными, как у какой-то неведомой рыбы.

— Да.

— Я поехал?

— Трогай.

Узколицый бесшумно исчез в темноте, и скоро послышалось, как отъехала машина.

— Так вот, — сказал Ив-Ив и бросил в костер последнее полешко. — На рассвете выведу тебя на шоссе, дальше сам доберешься. А я еще здесь пошикую. Душой отдохну. Там внизу речушка, порыбачу… — Про речушку он сказал совсем уж мечтательно. — Я ведь уже весь вышел… А главное, ни одна собака знать не будет, где я.

Егоша посмотрел на него с сочувствием, но промолчал. Ив-Ив, как бы даже не глядя, пошарил рукой рядом с собой на месте, где только что сидел незнакомец, и взял там небольшой конверт.

— Здесь заявление и подписи от наших, чтобы там профсоюз, отпуска, выходные… Понял? Все как полагается. Носи всегда при себе — Миша на тебя в любой момент выйдет, а он выйдет, можешь не сомневаться.

— Почему я?— спросил Егоша.

— Ты — простодушный. Они ведь тоже простодушные. Но страшно хитрые.

— Я не хитрый.

— Я говорю, они — хитрые. На словах ничего говорить не надо, передашь конверт, и все.

Спать не хотелось, догорело последнее полено. Было холодно, зябко, сыро. А Ив-Ив все сидел, распахнув куртку, запрокинув голову и глядя в небо. На лице его было написано удовольствие. Егоша же так замерз, что уже начал стучать зубами, но Ив-Ив как будто этого не замечал. Наконец звезды потускнели, а край неба стал чуть заметно светлеть.

— Ладно, — сжалился Ив-Ив. — Пошли на шоссе, сумку не забудь.

Скоро он уже привел Егошу на пустынное, еще покрытое мглой шоссе и там оставил. Сказал:

— Топай себе, грейся. Кто-нибудь подберет.

И Егоша потопал. Подобрал его местный автобус, но до этого прошел почти час.

— Где рыба? — спросила жена.

— В речке, — сказал Егоша.

— А дичь?

— В лесу.

— Вот там бы и оставался! — сказала жена безжалостно. Но завтраком накормила.

С неделю после этого странного путешествия Егоша сморкался и кашлял. Конверт он теперь всегда носил при себе, но прошла неделя, а потом другая, а Миша-ангел не появлялся. От постоянного трения края конверта обтрепались, и как Егоша его ни берег, все равно помногу раз на день он засовывал руку в карман, чтобы проверить — там ли он, так что скоро этот конверт стал липким и даже каким-то грязным. Уже много спустя, может, и через месяц, Егоша ехал в метро и вдруг поймал на себе чей-то взгляд. Неподалеку от него стоял Миша-ангел, был он в каком-то сером невзрачном пальтеце с поднятым воротником и молодежной дешевой шапочке под названием «петушок».

Подошел поезд, Егоша хотел было сесть в вагон, но Миша-ангел слегка покачал головой, и Егоша покорно затормозил. Поезд уехал, на платформе никого не оставалось, только они вдвоем. У Егоши вдруг появилось странное, почти паническое чувство — ему ужасно вдруг захотелось убежать, ведь до эскалатора было недалеко. В Мише-ангеле не было ничего устрашающего — скорее был он какой-то затрапезный, — но чувство было таким сильным, что Егоша чуть этого не сделал — не рванул к эскалатору. Тут подошел другой поезд, совсем пустой. Миша-ангел слегка кивнул, и Егоша, повинуясь, шагнул в вагон. «Это пустой поезд, — подумал Егоша. — Он едет в тупик на какой-нибудь техосмотр. Он не будет нигде останавливаться», — и уже хотел сказать Мише-ангелу об этом, но передумал.

Миша-ангел опять кивнул, и Егоша сел на сидение. Миша-ангел сел через проход напротив, закинул ногу за ногу, обхватив руками острое колено, и уставился на Егошу немигающим, внимательным взглядом. Мелькали станции — поезд действительно нигде не останавливался. А потом уже за окном было темно, темно и темно. Темнота не мелькает.

— Ну что, — подумал Егоша. — Уж как-нибудь…

И в тот момент, как он так подумал и в каком-то смысле смирился, вспыхнула ярко, ослепляюще еще одна станция и поезд остановился. Они вышли. Станция была незнакома Егоше, он здесь никогда не был. Рядом почти отвесно шла лестница-эскалатор, уходившая высоко вверх. Егоша ухватился за поручень и все равно боялся упасть, зато Миша-ангел стоял совершенно свободно и даже не касался перил руками.

— Дело не то чтобы очень, — сказал, наконец, Миша-ангел, и это было первое, что он сказал. — Я понимаю, эксплуатация. Но мы иначе не можем. Это испокон веков. Другое дело, раньше нагрузки были не те…

Лестница-эскалатор остановилась перед небольшой площадкой, там стоял уже знакомый Егоше человек, у которого он побывал в прошлый раз и писал свою автобиографию. Теперь он был какой-то взъерошенный. Миша-ангел поспешно сдернул шапку-петушок и засунул в карман плаща.

— Выше, выше! — закричал человек и замахал руками. — Избавьте меня от этого! Избавьте! — и убежал куда-то.

Миша-ангел помрачнел:

— Только бы свалить на кого-нибудь. У них всегда так.

Тронулись дальше.

— Только бы свалить, — опять повторил Миша-ангел. — Да я сам там бываю в сто лет раз.

— Где… там? — спросил Егоша.

— Там, — неопределенно сказал Миша-ангел. — Там — это там. Но это там еще не самое там. Просто это там, не здесь.

— Ага, — сказал Егоша, просто чтобы что-то сказать.

— Как я выгляжу? — вдруг забеспокоился Миша-ангел и стал поспешно приглаживать волосы.

— Нормально.

— Может, плащ снять? У нас бывают такие придирчивые. Никогда не знаешь, что им не понравится.

Тут непонятным для Егоши образом эскалатор въехал в большую комнату и остановился прямо у стола. Стол ли подъехал к Егоше, или Егоша подъехал к столу, было непонятно. Егоша даже зажмурился и чуть не упал, и упал бы, если бы Миша-ангел не подхватил его под руку.

За столом сидел человек с большим, неподвижным, сухим лицом.

— Так, — сказал человек и уставился на Егошу тяжелым взглядом.

Егоша смутился, а его рука привычно потянулась в карман за конвертом с подписями.

— Оставьте эти глупости! — сказал человек с раздражением и, глянув на Мишу-ангела, сказал: — С сосланными разбирается Леонид. Что-то плохо разбирается. Идите в галерею. Я занят. Потом позову.

Миша-ангел почтительно поклонился и кивнул Егоше следовать за ним. Они вышли в соседнее помещение — это была длинная галерея, увешанная портретами каких-то людей, на высоких подставках стояли бюсты. Егоша был человеком достаточной образованности, чтобы узнать многих. Сократ, Вольтер, Вильям Шекспир…

— Наши агенты, — сказал Миша-ангел.

— Какие люди! — вырвалось у Егоши.

— Таких, как ты, тоже хватало, — сказал Миша-ангел. — Так что не комплексуй.

— Кто такие сосланные? — спросил Егоша.

— Ну, твой Ив-Ив, к примеру. У нас же строго. Несколько замечаний в личное дело — и ты сосланный. Когда у вас на Земле кто-то умирает, подходящий для нас кандидат, душу отправляют по назначению, а на его место — сосланного. Больного как-то откачивают, да и мы постараемся, как говорится, — комар носа не подточит.

— А куда отправляют… душу! — спросил Егоша, немного волнуясь.

— Это уже другая история, — сказал Миша-ангел и замкнулся, даже губы поджал.

— А как же Ив-Ив? — не отставал Егоша. — Он же совсем человек!

— Что ты хочешь, — сказал Миша-ангел после паузы снисходительно. — Раздвоение. Квалификация.

Прошли еще по галерее.

— Пора возвращаться, — встрепенулся вдруг Миша-ангел. — Зовут.

— Что-то я не слышал, — сказал простодушно Егоша.

— Ты и не услышишь.

Они вернулись к человеку с застывшим лицом.

— В гостиницу, — сказал тот бесстрастно, и Егоше даже показалось, что он захотел зевнуть, но сдержал зевок. — Пусть дает показания.

— Надолго? — испугался Егоша и, забывшись, зашептал Мише-ангелу: — У меня сегодня дела!

— Какие там дела… — сказал человек с застывшим лицом и опять еле сдержал зевок.

Егоша и Миша-ангел опять вышли в галерею и долго шли по ней, хотя это была уже вроде и не галерея — портретов и бюстов там уже не было, а какой-то бесконечный коридор. Миша-ангел толкнул небольшую дверь, и они оказались совсем в другом месте. Прямо перед ними сидела полная, миловидная женщина в старомодной вязаной кофте. Ну такая привычная и совсем своя.

— Двадцать первый номер свободен, — сказала женщина мягким, приятным голосом. — Что-нибудь еще?

— Какую-нибудь еду.

Двадцать первый номер напоминал самый обычный номер в какой-нибудь средней руки гостинице среднего города. Кровать, телевизор, холодильник, шкаф и небольшой столик, на котором лежали стопка бумаги и ручка.

В дверь постучали, Миша-ангел выглянул и вернулся с подносом, на котором стояли стакан с мутным чаем, тарелка с котлетой и сероватым картофельным пюре.

— Да, — сказал Миша-ангел смущенно, устанавливая поднос на столик. — У нас тут, внизу, всегда было бедновато. А ты давай, время не теряй — пиши. Свистнуть могут в любую минуту.

— Что писать? — спросил Егоша.

— А ты что, не понял? С самого начала — как познакомился с Иван Иванычем… О чем говорили, ну, и так далее…

Когда Миша-ангел вышел, Егоша обследовал номер и убедился, что все совсем не так, как ему показалось с первого взгляда. Окна не было вовсе, а была какая-то имитация окна — картинка на плоской стене, как на детском рисунке. Он чуть отогнул край, заглянул за него и даже бесстрашно просунул туда палец — там была какая-то серая пустота. Так же с телевизором и холодильником. Он сел писать, но не очень-то у него это получалось. Ну, поджидал его на лавочке, ну, сели в машину… А о чем говорили и какими словами, он и не помнил…

Егоша еще немного походил по номеру и все усиленно вспоминал, потом лег на кровать, не разуваясь, но чуть свесив ноги, чтобы ботинками не задевать покрывало. И тут же заснул. Разбудил его Миша-ангел.

— Который час? — спросил Егоша сонно.

— Глупее вопроса не придумаешь, особенно в этом месте, — сказал Миша-ангел. — А ну, живо давай! Ведь ничего не написал!

— Нет, — сказал Егоша. — Что-то не получается.

— Идти все равно надо, — вздохнул Миша-ангел. — Захотят — считают.

— Как? — спросил Егоша.

— Да так, прокрутят твою память до того момента и считают.

— Как прокрутят память, если я ничего не помню?

— Да все ты помнишь, просто не используешь.

Они вышли из номера и опять пошли по каким-то коридорам, потом ехали в лифте и опять куда-то шли. По Егошиному соображению, дома уже была глубокая ночь, и он хотел спать. Наконец они оказались в крошечной комнате ненамного большей, чем камера лифта, совсем пустой. Егоша бы сел, но сесть было не на что. Он так хотел спать, что прямо сползал на пол.

— Ешкин кот! — сказал Миша-ангел. — Нет чтобы накарябать что-то внятное. Другое дело, все равно была бы проверка.

Тут одна из стен комнаты-камеры раздвинулась, и они оказались в просторном помещении, где стоял рентген-аппарат, ну как в какой-нибудь самой обычной районной поликлинике. У аппарата сидела женщина, очень похожая на ту, которая была в гостинице. Егоше даже показалось, что это она и есть.

— Мне раздеться? — спросил Егоша робко.

Миша-ангел только фыркнул:

— Это еще зачем? Становись так.

Егоша стал как положено, у экрана, и экран вдруг расширился, разросся, как мыльный пузырь, охватив Егошу с головы до пят. Послышалось жужжание, тихое, но какое-то неприятное.

— Голова не болит? — спросила женщина.

— Нет, — ответил Егоша.

— А мысли путаются?

— Нет, — сказал Егоша. Если честно, в этот момент у него вообще не было никаких мыслей. А если нет мыслей, как они могут путаться?

— Техника у нас здесь, конечно, паршивая, ну так финансирования нет. Как-то еще работает, — сказал Миша-ангел, когда они вернулись в комнату-камеру.

Стена опять сдвинулась.

— Теперь ждать неизвестно сколько! — сказал Миша-ангел с досадой.

— Почему? — спросил Егоша.

— Спроси что-нибудь полегче!

Егоша очень хотел спать. Он прислонился к стенке и закрыл глаза, тут же перед глазами что-то поплыло, тело обмякло, и если бы не Миша-ангел, он свалился бы на пол.

— Ладно, — сказал Миша-ангел. — Заглянем ко мне.

Они опять пошли по каким-то коридорам, ехали на горизонтальной движущейся ленте, а потом произошло что-то, чего Егоша не понял. Миша-ангел крепко взял его за локоть, что-то свистнуло в ухе — так, чуть-чуть, и они оказались совершенно в другом месте, в какой-то квартире… Это была большая комната, тонувшая в полумраке. Вспыхнул свет, на необъятной тахте лежала взлохмаченная девица в шортах и прозрачной блузке.

— Привет! — сказала девица. — Давно не виделись.

— Замотаешься тут, — сказал Миша-ангел и рухнул рядом с ней. — Без выходных! Без отпуска! Найди что-нибудь пожрать.

— Разбежалась! — сказала девица, но ловко скатившись с тахты, пошла вглубь комнаты, где была кухонная стенка, и чем-то там занялась. Скоро она принесла поднос с бутербродами.

— Жуй! — сказал Миша-ангел Егоше и сам взял бутерброд.

— Спасибо, — сказал Егоша и обратился к девице: — Как вас звать?

— А как хочешь, так и зови, — сказал Миша-ангел. — Хочешь, зови Машкой. — И обратился к девице: — Он будет звать тебя Машкой.

— Мне как-то без разницы, — сказала Машка.

Когда с бутербродами было покончено, Миша-ангел сказал:

— Заваливайся! — и показал Егоше на край тахты.

Егоша лег на край тахты, привычно положил руку под щеку… и тут же заснул. Сквозь сон он слышал за спиной какую-то возню, воркование и повизгиванье, из чего можно было догадаться, чем там занимались Миша-ангел и Машка, но тут сон его стал таким глубоким, что он не слышал уже и этого.

Проснулся Егоша от грубого, бесцеремонного толчка — рядом стоял незнакомый, узкоглазый, волосы ежиком. Машка сидела на другом конце тахты в строгом английском костюме и плакала. На полу стоял поднос с недоеденными бутербродами, лежала пустая бутылка из-под шампанского.

— А где Миша? — спросил Егоша сонно.

— Теперь я вместо него, — сказал незнакомый.

 Маша громко всхлипнула.

— Где он? — повторил Егоша. Он-то к Мише-ангелу уже привык, а этот, который появился вместо него, Егоше совсем не нравился.

— Сослали его! Что тут не понять! — выкрикнула Машка хрипло.

— Помолчала бы, — сказал незнакомый. — А то быстро за ним отправишься, вдогонку! — И кивнул Егоше: — Пошли!

Добирались долго — коридорами, эскалаторами, лифтами, бегущей под ногами дорожкой… Егоша аж взмок.

— Это так далеко? — спросил Егоша.

— Я на тебя свою энергию тратить не буду. Я не этот придурок.

— Он не придурок, — обиделся Егоша. — Он мой ангел-хранитель.

— Был. Теперь я.

— Он, когда я маленький был и тонул, мне корягу под ногу подсунул и мать под бок толкнул, когда я спичками баловался.

— Был, — сказал незнакомый. — Теперь я.

— Но вы меня совсем не любите.

— А чего мне тебя любить? И Миша твой тебя не любил. Любовь здесь при чем? Это работа. Ну ты и болтун, скажу я тебе. Лучше держи язык за зубами.

Незнакомый смотрел на Егошу мрачно своими узко поставленными глазами.

— Он хоть веселый был, — подумал Егоша про себя, но вслух эту мысль не высказал.

— Не веселый он был, а легкомысленный, — сказал незнакомый ворчливо и скорее грубо подтолкнул Егошу к очередному эскалатору. — Работай. Надо будет — вызовут на очную ставку.

Егоша вцепился в поручень эскалатора и ехал так очень долго — не то вверх, не то вниз. И вдруг очутился на той же станции метро, на которой встретил Мишу-ангела. Егоша подумал, что с того момента прошло минимум сутки, на деловую встречу в одно учреждение, где надо было кое-что согласовать, он, конечно, не попал. Но на всякий случай решил все-таки туда заглянуть. Он проехал одну остановку на метро и добрался до места.

— Точность — вежливость королей! — встретили его в знакомом отделе.

Егоша посмотрел на часы и опешил.

 

И дни пошли за днями. Дни как дни. Егоша поуспокоился, обмяк, поддался зимней спячке, а к весне и вовсе хороошо все стало. На работе его даже повысили, и зарплата соответственно стала побольше. От этого подобрела и жена. Об Ив-Иве он как-то и не вспоминал, как не вспоминал и о Мише-ангеле, только думал иногда, что может появиться новый его ангел-хранитель, не настоящий, настоящим-то все равно был Миша-ангел, а замещающий, а ведь он был ему очень несимпатичен. Однажды ночью Егоша видел его сквозь сон. Тот стоял возле кровати и шарил в карманах Егошиного пиджака. Действительно, наутро Егоша обнаружил, что из кармана исчезла старая флешка, а на ее месте появилась другая. И все-таки Егоша был рад, что ни в какие контакты он с ним пока не вступал.

Но однажды… Этот временно-хрупко-устойчивый порядок, зыбкий, как и любой другой, временный, как и все прочее во временном мире, был нарушен.

Обычно жена после работы сама забирала дочку из детского сада, ей было по пути. Но тут должна была задержаться — отмечали Восьмое марта, и попросила это сделать Егошу. В положенное время Егоша уже подходил к детскому саду и у входа столкнулся с человеком. Тот старательно сгребал с крыльца последние остатки снега. Егоша, рассеянный, занятый, как всегда, своими мыслями, не то чтобы такими уж конкретными, а просто какими-то мыслями, посторонился и так бы и прошел мимо, если бы не поймал быстрый взгляд и не увидел выпуклые, знакомые глаза Миши-ангела.

— Наконец-то! — сказал Миша-ангел. — Только без эмоций. Забирай дочку, я тоже уже заканчиваю.

Егоша одел дочку, как всегда неловко натянул шапочку на ее веселую, увертывавшуюся головку и опять вышел на улицу. На крыльце Миши-ангела уже не было. И Егоша даже испытал некоторое облегчение. Но за воротами детского сада Миша-ангел их догнал.

— Почему ты здесь? — спросил Егоша.

— К тебе поближе, это ж понятно. Девчушка у тебя славная, люблю детишек, и тебя маленького любил. Ты хоть шарфик ей поправь, и шапочка набок съехала, еще ушко застудит, папаша гребаный.

Егоша торопливо поправил дочке шапочку и потуже завязал шарфик.

— В дом пригласишь? Жены-то нет, — сказал Миша-ангел.

— Конечно, заходи… — пробормотал Егоша через силу.

— Все-таки нормально у тебя, — заметил Миша-ангел, прохаживаясь по квартире. — Я-то попал бог знает куда. Утром просыпаюсь, а на груди — клоп. Пьет мою ангельскую кровь. Ужас. Ну, ничего. Уже срок выходит, куда дальше переместят — не знаю. Выпить найдется?

Егоша был вполне умеренный, поэтому спиртное в доме имелось. Егоша вытащил полбутылки водки и полбутылки вина.

— Водку давай, — сказал Миша-ангел, — и заесть что-нибудь. Яичницу пожарь, я к вашей яичнице, знаешь, как пристрастился. Быстро и качественно.

— В яйцах — холестерин, — заметил Егоша.

— Ну, мне твой холестерин по барабану. Яйца давай, сам пожарю.

Миша-ангел схватил сковородку и лихо хлопнул туда несколько яиц — все что было в холодильнике. Потом взял стаканы и налил водки.

— Я как-то не очень, — сказал Егоша, с опаской поглядывая на почти полный стакан водки.

— Дело хозяйское, а я так с удовольствием, — и Миша-ангел выпил водку одним глотком, потом управился с яичницей.

На какой-то момент Миша-ангел блаженно закрыл свои выпуклые глаза и похлопал по впалому животу:

— Хорошо! — он открыл глаза и уставился на Егошу. Глаза у него были какие-то бесцветные, но в них бегали искорки, и от этого казалось, что они немного даже сверкают. — Расслабься, ты слишком напряженный. Я понимаю, не большое удовольствие встретить своего собственного ангела в таком непрезентабельном виде. Так это ж из-за тебя, тебя пожалел. А если уж честно, то и себя тоже. Машку давно не видел. Но и тебя пожалел, заметь. Вот и пострадал. Влепили строгач.

— А как там Иван Иваныч? — вдруг вспомнил Егоша.

— С разборками у нас долго. Пока всех свидетелей соберут, то да се. Ваша бюрократия — это же наша бюрократия. Только у вас время ограничено, а у нас — бесконечно. Значит, водку не будешь?

— Нет, — сказал Егоша.

Миша-ангел выпил и его водку. Потом быстро, ловко убрал со стола, положил бутылку с остатками водки на прежнее место и даже помыл сковородку.

— Твоя скоро придет, так что я пошел.

И Миша-ангел выскользнул из квартиры.

Пару дней жена по-прежнему забирала дочь из детского сада, но Егоша вдруг затосковал, ему ужасно захотелось увидеть Мишу-ангела. Просто увидеть! Что ни говори — ангел хранитель — это не что-то с чем-то, это привязанность. И как-то Егоша сказал жене, что дочку заберет сам.

— С чего это? — удивилась жена.

— Да так просто. А ты в магазин сходи, купи себе что-нибудь.

— Так 8 марта уже прошло.

— Все равно что-нибудь купи, — и Егоша даже дал ей денег, из тех, что оставлял себе на обед.

Егоша подошел к детскому саду раньше положенного срока и долго топтался во дворе, снега уже не было, а обнаженная земля пучилась и была неприглядна. Миши-ангела нигде не было видно. Егоша подошел к воспитательнице и робко спросил:

— У вас тут работал один человек, дворник…

— А вам что? — спросила воспитательница, она была любопытной.

— Так просто.

— Уволился два дня назад. Да и работал недолго. Он вам ничего не должен?

— Нет, — сказал Егоша.

— Вроде неплохой человек. Детей любил.

— Он мне ничего не должен, — повторил Егоша. — Я просто…

— Помнишь дядю, дворника, который сгребал у вас снег? — спросил Егоша у дочки.

— Не-а, — сказала дочка и запрыгала на одной ножке. Шапочка у нее опять сбилась на бок, обнажив маленькое розовое ушко.

— Он у нас еще дома был.

— Не-а, — сказала дочка. — Не-а, — и шарфик у нее развязался.

Где-то через месяц, в воскресенье, в полвосьмого утра, зазвонил Егошин мобильник. Такого раннего звонка, как и вообще звонка в воскресенье, он ждать не мог, поэтому так и не вынул телефон из кармана пальто. Но сквозь сон звонок услышал. Вставать совсем не хотелось, и он не вставал, но телефон все звонил и звонил. Потом замолчал ненадолго и зазвонил опять. Егоша все-таки встал и сонный пошлепал в прихожую к своему пальто.

— Слушаю, — сказал Егоша хрипловато.

— Это я, — сказал голос Миши-ангела. — Одевайся, сейчас машину подгоню.

— Это еще зачем? — спросил Егоша.

— Хреново мне что-то, совсем хреново…

— Я могу помочь?

— Хоть словом перекинуться, и то легче.

— Кто тебе звонил? — спросила жена сквозь сон.

— Так… дела какие-то…

— Какие могут быть дела в воскресенье? — и жена опять вырубилась.

Егоша тихо оделся и вышел на улицу. У подъезда стояла машина, новенькая и какая-то уж очень дорогая — это Егоша определил сразу. Вышел шофер, мрачноватый парень, неласковый — а с чего это он должен быть ласков? — и, не глядя на Егошу, открыл перед ним дверцу.

Егоша смотрел на аккуратно стриженый затылок шофера, в котором тоже чувствовалось что-то такое, «крутое», строптивое, и все хотел спросить — куда он его везет, но, конечно, не решался. Машина остановилась у небольшого стильного здания, прошли мимо охраны. Шофер ввел Егошу в просторный кабинет и тут же исчез. Из-за стола в глубине кабинета тяжело выбрался рослый, грузный человек и бросился ему навстречу. Если бы не глаза, вернее, что-то в глазах, какие-то знакомые искорки, Егоша никогда бы не распознал, что перед ним Миша-ангел.

— Привет! — вскричал Миша-ангел. В порыве он хотел было его обнять, но так, видимо, было не принято, поэтому он просто подтолкнул его к стулу, почему-то стоящему совсем в стороне, у стены. — Сядь. Передохни.

— Да я не устал, — сказал Егоша.

— Сиди, сиди! Чай пить не заставляю. Ведь ты же не хочешь чаю?

— Нет, — сказал Егоша.

— Вот и не заставляю. А сидеть — сиди.

Миша-ангел был не то чтобы взволнован, — он был просто в истерике. Он тяжело топал, метался по кабинету, хватал какие-то вещи, ронял, поднимал, ронял снова, чертыхался, поскальзывался, а один раз даже упал на колени. Наконец опять обратился к Егоше:

— Как дочка?

— Хорошо.

— Соскучился я по ней. Люблю ваших детишек, только потом из них вырастает неизвестно что. Честно скажу, жизнь моя кошмарна! Лучше бы клоп мою кровь сосал, чем со всем этим барахлом разбираться! — и он хлопнул рукой по стопке бумаг, заваливших его стол, бумаги посыпались на пол. — Налоги чертовы, конкуренты гребаные, каждый каждого имеет по полной. Нет, лучше бы клоп мою кровь сосал! А это видишь? — он показал Егоше шрам у самого уха. — Видишь? Еще и опасно!

— Да, — сказал Егоша.

— Не да, а да, да, да!

Зазвонил телефон. Миша-ангел взял трубку.

— Да, — сказал резко и зло. — Я занят! Потом отзвонюсь!

Телефон зазвонил опять.

— Да занят я! Занят! Не трезвонь!

И отрубился. Когда телефон заверещал снова, Миша-ангел взревел:

— Дура! Дура! Отстань! — и так бросил мобильник, что тот отлетел далеко в сторону и развалился на составляющие его части. — Жена… Вот угораздило. Злая лохудра! В башке одни тряпки! Что за жизнь, что за люди! Выпьешь?

— Нет! — испугался Егоша.

— Не хочешь, не настаиваю. Вольному воля, так сказать.

Миша-ангел вытащил откуда-то из-под стола пузатую бутылку и хлебнул прямо из горлышка, при этом он жутко скривился:

— Водка твоя была лучше. И Машка моя, конечно… А эта — тьфу!

Егоша было поднялся со стула, но Миша-ангел прикрикнул довольно резко:

— Сиди, сиди!

И Егоша опять сел.

— Что? — сказал Миша-ангел. — Думаешь, что тебе здесь делать? (А ведь Егоша действительно так подумал.) А то! Страшно мне! Завтрашнего дня не знаю! Мне эти ваши дни, как тетрадь в клеточку, из клетки в клетку — ужас! А что в следующей?

— Завтра, наверно, — сказал Егоша.

— Завтра, завтра… А что завтра? Мне эти переходы… Замучился! Думаешь, легко переходить из одного в другое?

— Что-нибудь делать надо? — спросил Егоша.

— Сиди… Просто сиди… Мне как-то спокойней.

Несколько тяжелых минут прошли в молчании, вдруг дверь распахнулась, и бесшумно вошли двое с лицами, обмотанными шарфами, раздался легкий хлопок, и Миша-ангел повалился на бок. По его лицу и шее текла кровь. Егоша так перепугался, что чуть не потерял сознание, он закрыл лицо руками и полез под стул. Двое быстро перевернули бумаги, порылись в ящиках стола и почти бесшумно выскользнули вон. Егоша бросился к Мише-ангелу… Голова его запрокинулась, а в открытых глазах померкла жизнь… Дрожащей рукой Егоша вынул из кармана мобильник…

— Не надо… — вдруг прохрипел Миша-ангел. — Никуда не звони…

— «Скорую помощь»!

— Не надо… Я сказал… — и потерял сознание.

Цифры расплывались перед глазами, Егошу всего трясло, он еле набрал номер.

— Ранен! Человек ранен! — закричал Егоша.

— Адрес? — раздалось из трубки.

Адрес?! Егоша не знал адреса!

Как безумный он выскочил в приемную, где сидела подчеркнуто невозмутимая, стрекозоподобная секретарша.

 — Адрес! — закричал Егоша истошно. — Я не знаю адрес!

И тут все смешалось, сбежались какие-то люди, все кричали и суетились. Приехала «скорая». Мишу-ангела, такого тяжелого, с трудом положили на носилки и понесли. И все толпой побежали следом. Каким-то непонятным образом Егоша тоже оказался в машине.

— Родственник? — спросил молодой врач.

— Да, — сказал Егоша. — Я родственник.

Потом он изнурительно долго сидел в приемном покое. Наконец вышел все тот же молодой врач и сказал:

— Чуть не откачали. Не получилось. Раньше надо было. Минут на десять. Очень соболезную.

Егоша шел домой и плакал, как ребенок. На него даже оглядывались. Больше всего его мучило то, что он не знал адреса. На десять минут раньше! Он не был виноват. Откуда ему было знать этот проклятый адрес, если он впервые туда попал? И все равно он ужасно от этой мысли страдал. Десять минут! Десять минут! На десять минут раньше! Билось в его голове. И сердце прямо разрывалось от этой непоправимости.

Егоша был уже недалеко от дома, когда услышал за спиной быстрые, легкие шаги. Кто-то его торопливо догонял. Егоша обернулся — перед ним был Миша-ангел в обычном своем виде.

— Чего разнюнился? — сказал Миша-ангел весело. — Вот он я! Правда, и тут ты сплоховал. Кому говорил — не звони! Быстрее бы все закончилось. Врачи молодые, яростные, чуть не откачали. Мне это нужно?

От изумления Егоша слова не мог выдавить. Только смотрел на Мишу-ангела во все глаза.

— Ладно, ладно… — сказал Миша-ангел. — Еще повоюем.

— Сам позвал, — сказал, наконец, Егоша. — Сам сказал, что боишься.

— Кто ж не боится? Все боятся. Я все ж тоже… божье создание, — это Миша-ангел сказал с каким-то особым чувством, трогательно так сказал, даже с какой-то надтреснотостью в голосе, так что Егоша понял, что Миша-ангел совсем не так прост, как кажется, потом добавил обыденно и деловито: — Сейчас мы с тобой кое-куда смотаемся. Ненадолго.

— Опять? — взмолился Егоша.

— Срок мой вышел. Отработал по полной, от звонка до звонка. Снег греб, бизнесом этим проклятым занимался, инструкций не нарушал. Пора возвращаться к нашим баранам, то бишь делам.

— К каким делам?

— А вот к таким! Об Ив-Иве уже, небось, забыл?

— Забыл, — признался Егоша.

— А он там мается. Да и вообще намаялся. Вот кого сослали так сослали. Поэтому и взбунтовался. Он всегда такой был. Со школы. Строптивый. Не могу сказать, что мы так уж дружили. Ну, пару раз травку вместе курнули.

— Травку? — изумился законопослушный Егоша.

— Откуда у вас травка, если у нас ее не будет? Надо ж расслабиться иногда. Ведь гоняют как нас! Гоняют! И все равно лучше, чем здесь. Сравнения нет! Хоть Машку мою увижу!

— Она тоже ангел? — спросил Егоша.

— Самый что ни на есть. Только по другому ведомству. Я работаю с номерами в программе, вот как с тобой. А она — вообще… Вообще! Большой души. Ладно, поговорили и хватит.

— Прямо сейчас? В воскресенье? — уныло спросил Егоша.

— Да без разницы. Мне ваши дни недели, эта тетрадь в клеточку, вот как надоели! — и Миша-ангел выразительно постучал ладонью по своей длинной шее. — Ну, мы по-быстрому. Энергию нам, конечно, лимитируют, но я до своей не жадный. Что нам колбаситься по транспортам.

Миша-ангел взял Егошу за руку, за запястье… И исчезла улица, и дома, и город — они стояли в огромном вестибюле, а вокруг носились как безумные полчища клерков.

— Нам в судебный зал, — сказал Миша-ангел минуя очередь. — Нам в судебный зал! — втолкнул Егошу в лифт.

Зал суда был огромен, и можно даже сказать, необъятен, но в какой-то момент Егоше показалось, что он уменьшился до размеров железнодорожного вагона. В центре, в углублении, как в яме, сидел несчастный Ив-Ив, над ним, образуя полукруг, возвышались судьи. Поодаль, но тоже на возвышении, сидели свидетели. Среди них Егоша сразу узнал того, кто приезжал к ним на поле и привез бумагу с подписями. Узнал его рыбьи какие-то глаза за толстыми стеклами очков. На Егошу он не смотрел.

Между тем Ив-Ив совсем не выглядел таким уж несчастным, напротив, он прямил спину и смотрел вызывающе и гордо.

Судьи были в мантиях неопределенного цвета, а на головах не то шапки, не то шлемы, открывающие только лица — довольно добродушные, розовые, полные.

— Жируют, — шепнул Егоше на ухо Миша-ангел. — Жируют. У них, знаешь, какой паек? И работа плевая.

Поднялся один из судей, довольно внушительный, особенно возвышающийся над сидящим в яме Ив-Ивом, и тихим голосом, монотонно стал перечислять его прегрешения. В то же время прямо над головой Ив-Ива появились изображения текстов, отдельных подписей и людей. В какой-то момент Егоша к изумлению своему увидел не себя, а свою собственную руку, очень знакомый рукав его собственной клетчатой рубашки, открывавшуюся перед ним дверь подъезда, свой двор и Ив-Ива, сидящего на лавочке у подъезда. И дальше все как и было… Ив-Ив в машине, его и свой голос.

— Не пугайся, — сказал Миша-ангел на ухо Егоше. — Это с тебя считали.

И все шло дальше, как оно и было. И в поезде, и проводница, и то, как Ив-Ив сказал: «На стакан чаю денег пожалел», а ведь пожалел, и Егоше совсем уже неуместно опять стало стыдно… да, и палатка на поле… И Ив-Ив, бегающий по этому полю и кричащий:

— Свобода! Свобода!

— Упекут! — шепнул Миша-ангел.

— Куда? — испуганно спросил Егоша.

— А… Мест много.

Егоша посмотрел на лицо главного обвинителя — оно не было уже ни круглым, ни розовым, ни добродушным, а как-то сурово вытянулось и даже изменило цвет, как-то посерело. Егоша глянул на других судей — с ними произошло то же самое. Ив-Ив же съежился и казался совсем маленьким в своей яме. Егоше стало его очень жалко.

Наконец бесконечная обвинительная речь была закончена.

— Кажется, все ясно? — сказал главный обвинитель.

Судьи согласно закивали головами.

— Кто из присутствующих может что-нибудь добавить?

Тут Егоша встал и неожиданно для всех, и даже для самого себя, и даже для Миши-ангела, который не успел распознать и поймать его мысль, сказал:

— Я…

Между тем лица судей еще больше вытянулись и посерели.

— Ты с ума сошел! — шепнул Миша-ангел.

— Он просто хотел, чтобы был профсоюз… — запинаясь, сказал Егоша.

В голосе главного обвинителя появилось даже что-то шипящее:

— Обвиняемый прекрасно знал наше мнение, обвиняемый знал, что по нашему мнению, которому он должен беспрекословно подчиняться, демократия на Земле под большим вопросом. Это просто его личный бунт. Он соблазнял малых сих.

— Он только хотел, чтобы был отпуск… — сказал Егоша вдруг тверже. — Это справедливо.

— Справедливость на Земле тоже под большим вопросом.

— Справедливость — это справедливость! — вдруг отчаянно вскричал Егоша. — Как без справедливости?

И тут наступило молчание.

— Обалдеть! — выдавил Миша-ангел. — Даже я тебя не знал.

Один из судей, помельче главного обвинителя, но с густым таким громким голосом, сказал:

— Закон (и он назвал длиннющую цифру и несколько латинских букв) гласит — если один из присутствующих на суде не согласен с решением суда, решение не может быть принято.

Судьи встали одновременно и удалились один за другим, дно ямы, в которой сидел Ив-Ив поехало куда-то вниз, над головой его сомкнулась решетка.

Егоша и Миша-ангел сидели в небольшом мрачноватом кафе, освещенном несколькими тусклыми лампочками, ну это и понятно, ведь кафе находилось рядом с залом суда, а Мише-ангелу вдруг очень захотелось выпить кофе. Кроме того, там можно было курить. Миша-ангел торопливо прихлебывал кофе и одновременно курил, он был взволнован и даже как будто чуть-чуть виноват.

— Думаешь, мне его не жалко? — сказал Миша-ангел, глядя не в глаза, а куда-то поверх Егоши.

— А как у тебя — жалко? — вдруг спросил Егоша. — Если мне жалко, так у меня как будто то, что с ним, со мной.

— У меня, понятно, по-другому. Но тоже что-то покалывает…

— Где? — спросил Егоша.

— Понятно где. В голове. Я бы, может, тоже его защитил! — сказал Миша-ангел вдруг дерзко, но тут же переменил тон. — Сам знаешь, какая у нас дисциплина. Видел, что я пережил.

— Да, — сказал Егоша. — Ты пережил.

— Вот-вот!

Миша-ангел смотрел на Егошу, как будто видел впервые.

— Да… — сказал он, наконец. — А казался таким смирным… Был у меня один, ну, по вашим расчетам, в начале девятнадцатого…

— Года? — изумился Егоша.

— Века, — сказал Миша-ангел. — Это ж понятно. Века! Из Амстердама. Войнищи кругом навалом. И ни тебе интернета, ни тебе радио. Шустрый был, как электровеник. Так по Европе гонял! Мне за него даже премию дали. А был один, ну сущий ужас. Ребенок — идеальный, а вырос — так бог ты мой! Родом из Тамбова, работал в КГБ. Людей стрелял собственноручно. Поставили и его к стенке. Даже я ничего сделать не мог. Только дуло пистолета чуть перенаправил, чтоб прямо в сердце, чтоб уж не мучился. А ведь я, между прочим, тоже в отпуск хочу. К Машке. Машка теперь в твоем Париже.

— Париж не мой, — сказал Егоша.

— А чей же? На Земле, значит, твой. Машка любит Париж, а мне как-то пофиг. Да я бы хоть туда к ней смотался, так нет, теперь затаскают.

— Куда? — спросил Егоша.

— Куда-куда… Вверх! У нас или вверх, или вниз. — Миша-ангел мрачнел на глазах, и это было видно даже в плохо освещенном кафе. — Защитничек! — вырвалось у него раздраженно. — Ведь затаскают!

— Почему? — спросил Егоша.

— Достало меня твое «почему»! Ты же слышал — если один из присутствующих не разделяет мнение суда, решение не может быть принято. А ты что, разделяешь? Ты не разделяешь!

— Нет, — сказал Егоша. — Не разделяю. Потому что это несправедливо.

— Вот-вот! — чуть ли не вскричал Миша-ангел. — А обо мне ты подумал? Подумал? — но тут же, как бы спохватившись, переменил тон. — К Машке все равно заглянем. Она только вернулась.

— А тебе не влетит?

— Так мы быстренько! — и Миша-ангел взял Егошу за руку, чуть выше запястья…

Машкина комната очень напоминала комнату Миши-ангела и все-таки была другой. Кругом были разбросаны какие-то женские вещи, белье, побрякушки. На тахте сидела сама Машка и примеряла какие-то немыслимые сапоги.

— О! — сказала Машка. — Уже не ждала. Глянь, какие штучки стали делать! Я еще прихватила — так на таможне не пропустили.

— А что, у вас есть таможня? — удивился Егоша.

— А как же, — сказал Миша-ангел. — Иначе понатащили бы всего груду.

— Да, — сказала Машка. — Техника ни в какие ворота, а со шмотьем полный порядок.

— Есть такие ловкачи — природные ресурсы тянут. Но с этим у нас тоже строго. Даже сослать могут.

Миша-ангел подсел к Машке, и они о чем-то заворковали. Егоша даже отвернулся, чтобы им не мешать. Но Миша-ангел тут же вернулся к нему.

— Пора.

— Надолго? — спросила Машка.

— Увидишь.

— Другого найду, — и Машка хихикнула.

— Попробуй! — сказал Миша-ангел. — Попробуй! — и даже погрозил кулаком.

Он опять взял Егошу за руку, и Егошу словно пронзил слабый-слабый, еле уловимый ток. Исчезла комната Машки, и сама Машка, и ее парижские сапоги… Но тут что-то произошло, явно непредвиденное. Миша-ангел все еще держал Егошу за руку, но они словно проваливались куда-то, медленно так проваливались, во что-то зыбкое, рыхлое и неустойчивое. Тихо ругался Миша-ангел, но какими словами он там ругался, Егоше было не разобрать. Наконец они провалились окончательно и упали на какую-то твердую шершавую поверхность. Егоша упал, выставив вперед руки, но все равно больно ударил коленку.

— Опа! — сказал Миша-ангел. — Приехали! Бензин кончился.

— Какой бензин? — спросил Егоша. Коленка сильно болела.

— Дурака учить, что мертвого лечить, — огрызнулся Миша-ангел.

Они были в совершенно непонятном месте, скорее напоминающем тоннель.

— Потопали пешедралом до ближайшего лифта, — сказал Миша-ангел.

— Ты столько всего знаешь, поговорки и вообще… словечки разные, — сказал Егоша, ковыляя следом.

— Подготовка. Учился хорошо.

— И на разных языках?

— А то как же. Конечно.

Тоннель выходил на большое поле, заваленное обломками механизмов и обрывками пленки, короче, на какую-то свалку. Миша-ангел уверенно продвигался вперед, Егоша за ним еле поспевал.

— У меня коленка болит, — взмолился Егоша.

— Ничего, дотопаешь! Я и так тебя сколько раз на себе таскал!

Но идти Егоше становилось все тяжелее и тяжелее. Наконец он вовсе остановился.

— Ладно, — сказал Миша-ангел. — Попробуем одолжиться.

Тут рядом взметнулось облако пыли, как будто пронесся небольшой смерч, и Егоша увидел неподалеку так неполюбившегося ему узкоглазого, волосы ежиком, заменявшего Мишу-ангела, когда того отправили в ссылку. Миша-ангел подошел к нему. До Егоши доносились только какие-то ворчливые интонации. Это продолжалось довольно долго. Наконец, узкоглазый исчез, а Миша-ангел вернулся к Егоше.

— Жлобина! — сказал Миша-ангел. — Еле выпросил. — И взял Егошу за руку.

…Они стояли в прихожей огромного старинного особняка, наверх вела широкая лестница, крытая ковром, по бокам стояли вазы с цветами.

— Ну, топай! — сказал Миша-ангел и даже подтолкнул Егошу в спину. — Не трусь! Храброго пуля боится, храброго штык не берет!

— Ты действительно хорошо учился, — Егоша вздохнул и пошел к лестнице.

Он шел по лестнице, и лестница все время менялась, ковер сменили высокие мраморные ступени, по краям которых стояли статуи, а потом это уже была металлическая лестница, узкая и без перил. Наконец Егоша очутился перед высокой дверью.

— Номер? — раздался сухой голос.

— Три миллиарда первый, — сдавленно сказал Егоша.

Дверь отворилась внутрь. Перед Егошей стоял человек очень высокого роста, гораздо выше Миши-ангела, и смотрел на него сверху вниз чуть выпуклыми глазами, напоминающими глаза Миши-ангела. Он повернул и пошел вглубь, Егоша пошел за ним. Помещения, по которым они проходили, напомнили Егоше зал суда. Сначала они показались Егоше какими-то необъятными, грандиозными залами, а потом чем-то тесным и узким. В центре одного было небольшое углубление, не такое, как яма, в которой сидел несчастный Ив-Ив, но все-таки углубление, и когда человек знаком указал Егоше туда спуститься, Егоша испугался. Из центра углубления с пластелиновой мягкостью выступило сидение, и Егоша понял, что должен сесть. Он сел.

— Может, хочешь воды? — спросил Высокий.

— Да, пожалуйста, — сказал Егоша. — Воды…

Высокий протянул ему стакан с водой. Егоша выпил.

Тут появились еще люди. Они расселись вокруг на подобным же образом, как у Егоши, появившихся сидениях и теперь возвышались над Егошей и внимательно его рассматривали. Егоша был очень взволнован, настолько взволнован, что все расплывалось перед его глазами, он заметил только, что все они были ниже того, кто первым его встретил, но тоже довольно высокие. И лишь один почти такой, как Егоша, — с длинной бородой, в свитере и джинсах.

 — Если позволите, я повторю свое прежнее мнение, — сказал Высокий. — Потому что я остаюсь при своем прежнем мнении. Его понятие о справедливости — это клише. Все знания и опыт в какой-то момент теряют динамику, способность к изменениям и превращаются в застывшие клише. Нет человека, исключая подвижный период юношества, который бы не застрял в этих дебрях.

— Клише тоже выбирают по склонностям, — раздался голос.

— Да, — поддержал его кто-то.

— Мы знаем этот характер.

— Он простодушен.

— И в то же время не глуп.

— Другие нам и не были нужны.

— Но он непокорен.

— Разве покорность главное? Нам важно его простодушие, — это сказал с бородой и в свитере. — Важно, что ему чужды ухищрения ума.

— Да, — его поддержали. — Это важно.

— Я предполагаю, — продолжил бородатый, — что идея справедливости не только результат внедренных в подсознание клише, но вытекает из характера и потребностей…

— Потребности в справедливости.

— Конечно! Для него это органично.

— Земля очень замусорена, — сказал Высокий. — Перенаселена и замусорена. Механизм размножения пущен на самотек. Я всегда был против.

— Без этого не будет чистоты эксперимента, — заметил бородатый.

— Любой эксперимент — риск, — поддержал чей-то голос.

— Мы можем повторить, используя уже наработанный опыт.

— Минусов, минусов много… — послышался голос ворчливый и глуховатый, но, видимо, принадлежавший тому, кто пользовался особым авторитетом. Потому что Высокий позволил себе совсем уж категоричное высказывание:

— Я говорил, не стоит иметь дело с обезьянами.

Все эти голоса сопровождались в ушах Егоши каким-то гулом и сливались в один, голова его кружилась, его даже подташнивало. И когда рядом неизвестно каким образом появился Миша-ангел, он в отчаянии схватил его за руку, как ребенок, нуждающийся в защите.

— Ну ладно, ладно… — сказал Миша-ангел, даже немного его приобняв. — Нормально все. Все хорошо. Все путем.

На обратном пути Мише-ангелу опять не хватило «бензина», и они добирались бесконечно долго, даже на каком-то немыслимо дребезжащем трамвайчике.

— Везде есть свои задворки, в любой цивилизации — верх и низ, — философски комментировал Миша-ангел. — Без «бензинчика» только так.

— Что… — решился, наконец, Егоша. — Они действительно могут закрыть этот… эксперимент?

— Что ты имеешь в виду?

— Землю!

— А… Не волнуйся. Эти разговорчики я уже слышу, знаешь, сколько? Да наше ведомство твоей Землей занимается испокон веку. Куда его-то девать? Вообще, ты выделен, малыш. Мне это приятно.

…Егоша стоял на улице, на щеках его еще не просохли слезы, он вынул платок и протер лицо.

 

2

В феврале посветлело. Весна, — подумал Егоша, глядя в окно, вдыхая сырой ветер. Весна, — и обрадовался. В тот же день он не нащупал в кармане привычную флешку. Вместо нее была записка. «Ты в отпуске. Поздравляю. Гуляй. Свистну. По прочтении сжечь». Миша-ангел никогда не писал Егоше записок, и записка была не подписана, но Егоша был уверен, что это от него. Он сжег ее в туалете и спустил в унитаз. При этом он испытал какое-то непривычное уже чувство свободы.

С весны он стал часто ездить на дачу, и даже решил провести там свой летний отпуск. Погода стояла хорошая, без дождей, а если и проносились дожди, то как-то быстро и не утомляя. Утром, после завтрака в семейном кругу — жена, дочь, теща… Все привычно, чинно, комфортно, как и любил Егоша, он мог ради приличия еще немного потоптаться на участке — поднять с дорожки щепку, выдернуть травинку, сломать на кусте сухую ветку — и потом уже, выполнив этот нехитрый ритуал, отправиться на рыбалку к небольшому пруду. Пруд был неглубокий и заросший, водились в нем крошечные карасики, и рыбак из Егоши был никакой, но сидеть на берегу ему нравилось. Вот так он и сидел, до обеда.

— Пусть отдыхает, — говорила жена.

— Пусть, — соглашалась теща.

Как-то в один из таких дней, славных, теплых и ласковых, Егоша только пристроился со свой удочкой на берегу пруда, как увидел соседа, прямиком направлявшегося к нему от дачного поселка. Егоша расстроился, сосед этот был очень утомительный человек — маленький, верткий, шустрый, очень деловой и в то же время совершенный бездельник. Он готов был учить Егошу всему — копать грядки, солить огурцы, предсказывать погоду и даже распределять денежные средства. Теперь — Егоша не сомневался — он собирался учить Егошу удить рыбу. Егоша уже готов был, как говорится, «сматывать удочки», но времени на это уже не оставалось. Вот тут-то, в этот самый миг Егоша и увидел Мишу-ангела. Миша-ангел лежал рядом, на траве, подложив руки под голову, и смотрел в небо.

— Хорошо живешь, — сказал Миша-ангел.

С одной стороны Егоше было приятно видеть Мишу-ангела, но с другой, с другой… Да и сосед по даче угрожающе приближался.

— Не парься, я не по делу, — сказал Миша-ангел. — Вернее, по делу, только своему личному. Короче, мы с Машкой… В общем… так… Женимся, короче… — и Миша-ангел почему-то смутился.

— Поздравляю, — сказал Егоша. — Разве у вас это принято?

— Почему нет? Просто не все на это идут. Ведь у нас развод — такая канитель… Я знаю одного, так он начал еще при Нероне. Ну, мы с Машкой решили — была не была! Регистрация у нас дело простое, виртуальное, и общее жилье уже само собой, ну а дальше кто как хочет. У Машки свои мухи, ей только Париж… Так что давай…

Сосед по даче что-то замешкался на дороге, Егоша ждал его уже почти с нетерпением.

— Что, давай? — промямлил Егоша.

— Как это, что? Ты ж для нас самый родной человек! Машка — она же вообще! Вон, выручила двадцать восемь человек в Средиземном море. Чуть не утонули. Выручила — и дальше. Что они ей, что она им. А ты ж у меня — один! Заодно и Париж посмотришь.

И Миша-ангел бесцеремонно схватил Егошу за руку.

 

Егоша сидел в церкви в третьем ряду и оглядывался по сторонам. Все вокруг были ему незнакомы, и все незнакомо, и в церкви такой он никогда не был, да вообще в церквах за всю свою жизнь почти и не бывал. Зашел раза два, еще мальчишкой, из любопытства, и только. Впереди, у алтаря стояли Миша-ангел и Машка. Обычно Егоша видел Мишу-ангела в какой-нибудь невзрачной одежке, теперь же он был в темном строгом костюме и белой рубашке, длинные светлые волосы схвачены на затылке в хвостик, и показался Егоше очень красивым. Егоша даже возгордился немного, что у него такой красивый ангел-хранитель. Машка же представляла собой что-то совсем другое. Она была в очень коротком белом платье и длинных черных сапогах, волосы же у нее были наполовину черные, а наполовину рыжие и торчали в разные стороны. И глаза у нее были разного цвета — один голубой, а другой зеленый. За спиной у Егоши какие-то женщины злословили и критиковали Машкину внешность, Егоша повернулся к ним и сказал:

— Вы просто завидуете, ведь это она выходит замуж, а не вы.

На что две средневозрастные девицы возбудились и стали доказывать Егоше, что он ничего не понимает, что им выйти замуж — запросто, просто у них нет гарантии, что им не захочется разводиться. А это слишком большая проблема.

— Тем более, — сказал Егоша. — Она — храбрая.

Между тем церемония бракосочетания была в разгаре и уже шла к концу, а девицы за Егошиной спиной все не могли успокоиться и все подталкивали его в спину и говорили, что они запросто, просто не хотят.

— Тише! Тише! — зашикали на них со всех сторон.

Уже выходя из церкви, Егоша столкнулся с Ив-Ивом, тот сидел в сторонке на последнем ряду и старался быть незаметнее. Ив-Ив молча пожал ему руку и сказал:

— Ну, встретимся…

На улице была глубокая ночь. Рядом с церковью стоял ряд длинных, похожих на сигары, вместительных темных машин. Надо всем этим тяжело нависало облачное небо, чуть подсвеченное намечающимся рассветом. Моросил дождь. В глубине души Егоша даже возмутился — почему ночь? Ведь еще совсем недавно он сидел на берегу своего пруда, и после завтрака прошло совсем мало времени, а до обеда было еще далеко.

— Не понимаю, — невольно вырвалось у Егоши.

— Не парься, — шепнул ему проходящий мимо Миша-ангел. — Почему ты должен что-то понимать? Ты не должен ничего понимать.

А Машка довольно фамильярно ущипнула его за локоть.

— Рассаживаемся по коням! — объявил Миша-ангел. — Экономим бензин!

Гости стали рассаживаться по машинам и увлекли Егошу в одну из них. Егоша оказался рядом все с теми же девицами, которые критиковали Машку в церкви. Теперь он мог рассмотреть их получше. Они были довольно-таки обыкновенными, скорее носатыми, одетыми не так вызывающе, как невеста, но тоже довольно вызывающе, ну никак не походившие на ангелов. Вели они себя довольно развязно, хихикали, пищали и толкали Егошу в бок острыми коленками. В машине вообще началось самое что ни на есть крутое веселье — открывали шампанское, обливались пеной, кричали, галдели, пели, по-очереди и все одновременно.

— Свадьба, свадьба! — вскричала одна из девиц и вылила на Егошу бокал шампанского.

Егоше это совсем не понравилось, и он уже думал дать ей это понять, как девица пропела в самое его ухо:

— Да ладно тебе, зануда! Сидит себе на берегу пруда, рыбку ловит, отпуск у него, понимаешь ли… А тут пашешь и пашешь, пашешь и пашешь… И никаких развлечений!

Как раз в этот момент машина остановилась, все высыпали наружу — длинный ряд таких же машин, переполненных гостями, стоял вдоль берега реки. На волнах покачивался небольшой нарядный пароходик, светящийся, как новогодняя елка, множеством огней. Огни отражались и трепетали в воде, отчего сама вода казалась темнее, как темнее казалось небо, хоть рассвет уже занимался.

— Это Сена? — спросил Егоша.

— Сена, Сена! — ответила одна из девиц.

— Солома! — послышался насмешливый голос Миши-ангела.

И по трапу гости стали перебираться на пароходик. Гостей было много, тем более, машины все подъезжали, привозя новых, и Егоша подумал, как может такой небольшой пароходик вместить всех. Но произошло то же, с чем он столкнулся в зале суда и потом, когда встретился с Высоким. Он ступил на трап и поднялся на палубу как будто бы уже совсем другого судна — огромного океанского лайнера, — каким-то немыслимым образом разместившимся все в той же реке. Со всех сторон звучала музыка, горела гигантская красочная иллюминация, официанты обносили гостей шампанским, столы ломились от фруктов и закусок самых немыслимых видов и форм.

В машине Егоша чувствовал себя стесненно и шампанского не пил, а тут вдруг выпил целый бокал и опьянел. «Действительно, — подумал хмельной Егоша. — Подумаешь, отдых — сидеть на берегу тухлого пруда. Да я и рыбу-то ловить не умею. Отдых нашли! Один сосед-липучка чего стоит. Подгоревшие сырники на завтрак. Загорелые, говорят, сырники. А они не загорелые, они подгорелые!» Прямо перед Егошей появился поднос с шампанским, и Егоша взял еще один бокал. Музыка неслась со всех сторон. Танцы были в разгаре.

— Эй! — кричала ему уже знакомая девица. — Давай! Разомнем косточки!

Егоше очень захотелось танцевать. Танцевал он редко и плохо, вообще-то, стеснялся, а тут лихо рванул навстречу девице, замахал руками, затопал ногами, не всегда попадая в такт, и был момент, когда он поскользнулся и чуть не растянулся на полу, то бишь на палубе.

— Давай, давай! Не ленись! — подзадоривала девица, перед тем ловко подхватив его под руку, чтобы он все-таки не упал.

Сердце у Егоши колотилось как бешеное. Весело было. Может, Егоше никогда и не было так весело. «Мне никогда не было так весело!» — подумал Егоша. И он танцевал, танцевал, танцевал, размахивал руками и топал ногами. Знакомая девица исчезла, на ее месте появилась другая, потом третья, а Егоша все танцевал и танцевал. Тут мимо пронесли гигантский торт, не торт, а какую-то бело-розовую башню, — запахло сладостью, шоколадом, ванилью и фруктами. Егоша любил сладкое, а танцевать уже и сил не было. Он взял, как положено, тарелку и встал в очередь за тортом. Тут над головами взметнулась большая птица и, описав дугу, бросилась в воду. Раздались возгласы изумления, но никто не успел даже опомниться, как она появилась вновь — на палубе стояла хохочущая Машка, на ней, на ее платье и в рыже-черных волосах не поблескивало ни одной капли воды. Тут что-то грохнулось совсем рядом с Егошей — это упала в обморок одна из официанток. Вокруг засуетились.

— Ну, это она зря, положим, — заметил чей-то голос.

Егоша оглянулся. Рядом с ним, вернее, за ним стоял Ив-Ив тоже с тарелкой, в ожидании получить свою порцию торта.

— Нашла где выпендриваться.

Он еще долго что-то бурчал, но музыка заглушала.

Подошла их очередь. Торт нарезал высокий молодой человек в белом костюме. Ив-Ив подмигнул ему по-свойски, и им положили по гигантскому куску роскошного разноцветного торта, они отошли в строну, подальше от толпы и стали есть. Ив-Ив даже урчал от удовольствия. Дожевав и проглотив последний кусок, Ив-Ив как-то особенно размягченно, задушевно посмотрел на Егошу и даже взял его за руку:

— А я ведь тебя так и не поблагодарил…

— За что? — удивился Егоша.

— Да за все! Даже за этот торт! Если б не ты тогда на суде… знаешь, где б я теперь был?

— Где? — спросил Егоша.

— В краю непуганых птиц! А сейчас вот… в хорошем месте. Даже сюда вырвался.

Солнце взошло, стало припекать. Музыка все гремела, наполняя воздух ликованием.

— Мать повидать хочешь? — спросил Ив-Ив неожиданно.

— Мать?! — заорал Егоша. — Мою мать?

— Не мою же…

Егоша разом онемел и только тупо, набычившись, смотрел на Ив-Ива, не произнося ни слова.

— Не мог бы — не предлагал, — сказал Ив-Ив ворчливо. — Подарок хотел тебе сделать. Почему нет? Ну так как — хочешь или не хочешь?

Егоша помолчал, а потом выдавил еле шевеля губами:

— Хо-чу…

— Ну тогда тронемся… И имей в виду… Только ради тебя, ведь тоже кое-что нарушаю, — и Ив-Ив сделал знак согнутым указательным пальцем — иди за мной.

Они прошли сквозь все еще безумствующую танцующую толпу и спустились на нижнюю палубу. Ив-Ив подошел к борту и глянул вниз, подошел и Егоша — уткнувшись в борт носом, подпрыгивала на волнах небольшая лодка, с борта свисала к ней веревочная лестница.

— Осилишь? — насмешливо спросил Ив-Ив.

Расстояние от нижней палубы гигантского корабля до лодки показалось Егоше совершенно немыслимым. У него даже закружилась голова, и он зажмурился.

— Да ладно, — сказал Ив-Ив и похлопал его по плечу. — Страшного-то ничего нет.

Егоша открыл глаза и опять посмотрел вниз, к его удивлению, лодка оказалась совсем рядом, так вдруг изменился масштаб. Остро запахло речной водой.

— Давай, — сказал Ив-Ив. — Смелее! — Он перелез через борт и спрыгнул в лодку. Егоша без труда перебрался за ним. Рядом опять возвышалась громада корабля.

— Устраивайся поудобней, — сказал Ив-Ив и взялся за весла.

То ли Ив-Ив греб очень активно, то ли лодку несло течением, но от корабля они быстро отдалились. Наконец он пропал из вида. Берега реки расширились, пока не исчезли вовсе. Ясное солнечное утро сделалось туманным и серым. Ив-Ив отложил весла, лодка плыла быстро, увлекаемая течением. Туман все больше сгущался.

Егоша наклонился и зачерпнул пригоршню воды — она была холодной, темной и какой-то тяжелой.

— В ваших мифах, заметь, есть здравое зерно, — сказал Ив-Ив.

— Ты хочешь сказать, это Стикс? — спросил Егоша, чуть задохнувшись.

— Конечно. Да как ни называй… — он помолчал немного, прислушиваясь. — Вообще я люблю этот переход. Обрати внимание, как тихо.

— Да, — сказал Егоша. — Тихо.

— Когда станет совсем… Уже невмочь, будешь подавать сигнал.

— Какой?

— Я скажу.

Они еще посидели немного. Действительно, было тихо, как вообще не бывает. И в ушах не звенит, и сердце не бьется. Даже собственного дыхания не слышно. Чтобы убедиться в этом, Егоша особенно усиленно задышал, но и этого не услышал. Ему стало страшно, и он умоляюще взглянул на Ив-Ива.

— Теперь вспоминай мать, — сказал Ив-Ив.

Егоша вспомнил мать, какой она была, когда он был маленький, — в туфлях на высоком каблуке, в светлом веселом платье, с легко взбитыми волосами, радостную и смеющуюся, а потом вспомнил в последние ее месяцы и дни в унылом халате с потухшим взглядом.

На какой-то момент Егоше подумалось, что вот сейчас в лодке появится мать, вернее, — ее скорбная тень (как в фильме об Одиссее) — и примется стенать и жаловаться. И опять испугался. Но случилось иначе.

Раздался легкий шелест, и на край лодки, рядом с Егошей, присела маленькая белая голубка. Егоша не шевелился, боясь ее спугнуть. Голубка глянула на Егошу ясными блестящими глазками, вспорхнула и улетела. Ив-Ив опять взялся за весла, но не взмахнул ими и нескольких раз, как лодка пристала к выступающим из тумана каменным ступеням, ведущим к большой тяжелой двери, очень старой, с прозеленью и трещинами, без ручки. Ив-Ив подтолкнул Егошу к ступеням:

— Давай. А я пока займусь своими делами.

Пока Егоша поднимался по ступеням, Ив-Ив пристально смотрел ему вслед.

— Предупреждаю, — сказал Ив-Ив, когда Егоша был уже у двери. — Она не одна. Я имею в виду — не с твоим отцом.

— Почему? — удивился Егоша.

— Она так захотела.

Егоша толкнул дверь и очутился на асфальтовой дорожке, шедшей вдоль небольшого садика к знакомому подъезду. Там Егоша жил лет до пяти-шести, а потом еще бывал у бабки с дедом. Судя по желтеющим деревьям, был конец августа или начало сентября. Тепло и мирно. Даже немного припекало. С детской площадки доносились голоса. На первом этаже было открыто окно, и от сквозняка наружу вырывалась легкая кисейная занавеска — как будто кто-то приветственно махал Егоше платком.

Егоша уверенно вошел в подъезд и уже хотел позвонить в знакомую дверь, как дверь распахнулась ему навстречу — перед ним стояла Мать, юная, как на своих школьных фотографиях, в легком ситцевом платье с оборочками.

— Егоша! — воскликнула мать, обнимая его.

Надо сказать, Егоша испытывал очень странное чувство. С одной стороны, он понимал, что — да, это его мать, и чувствовал при этом какое-то особое тепло, что-то такое детское и комфортное, убаюкивающее, защищающее, успокаивающее, с другой же стороны, она была и не совсем она, просто какая-то девушка, пусть и похожая на Мать, чью фотографию он видел в семейном альбоме.

Мать увлекла его на кухню, усадила за стол, покрытый знакомой яркой клеенкой, а сама села напротив.

— Ты меня осуждаешь? — спросила Мать и почему-то смутилась.

— За что?

— Ты хотел бы, чтобы я была старой?

— Нет, — сказал Егоша. — Не хотел… — Он подумал, что в этих его словах все-таки есть какая-то неправда, и добавил: — Не знаю…

— Ты ожидал, что я буду с твоим отцом? — спросила Мать еще более смущенно.

— Наверное, — сказал Егоша.

— Прости, если это не так, — сказала Мать.

Егошин отец умер лет на семь раньше ее. Егоша не был с ним очень-то близок, а последние годы вообще отдалился. Отец был занят своим, Егоша своим. Конечно, его смерть ранила Егошу, но он довольно быстро с этим справился.

Мать сосредоточенно обводила пальцем узор, выбитый на клеенке. Егоша знал за ней эту привычку во время серьезных и особенно волнующих разговоров.

— Твой отец — хороший человек, — сказала она, наконец. — Я прожила с ним… хорошую жизнь. Но… в юности я любила другого. Я хочу, чтобы ты меня понял…

— Я… — промямлил Егоша, — хорошо…

— Жизнь у меня была очень странная, — сказала Мать, все водя пальцем по рисунку клеенки. — Я до сих пор многое не поняла… Вначале казалось, что она длинная, такая длинная, большая, как море, а потом все стало так непонятно, все так быстро, раз — и она закончилась. Изменился масштаб. Как-то в больнице, ночью, я все лежала и думала, мне так хорошо думалось, все было ясно и так хорошо, потому что ясно, как будто солнце вышло и все осветило, что не было видно раньше… А наутро я это забыла, все, все свои мысли. Я любила твоего отца…

— Я знаю, — сказал Егоша.

— Но в юности я любила другого. Может, это были разные жизни?

— Может, — сказал Егоша.

— В одной жизни много разных жизней.

— Может… — повторил Егоша.

— Скоро он вернется. Он не должен тебя видеть.

— Я понимаю, — сказал Егоша.

— Никто не должен тебя здесь видеть.

— Хорошо, — сказал Егоша. — Не беспокойся.

Мать проводила его до дверей.

— Я знала, — сказала она. — Я знала, что ты придешь. Ты и раньше приходил, когда я тебя ждала… Хоть здесь… это нелепо.

— Да, это нелепо.

— Значит, и так бывает.

— Бывает.

Мать прижала его к себе. Это было так странно, — юная девушка и почти сорокалетний, плотный, крупный такой Егоша. И он был сын, а она была его мать.

— Иди, — сказала Мать. — Не смотри ни на кого. Тебе нельзя. — Она распахнула перед ним дверь и легонько толкнула в спину.

Егоша вышел из подъезда и быстро прошел по асфальтовой дорожке мимо садика и детской площадки — но никакой двери на ее конце не было. Егоша свернул к дому и через арку вышел на улицу. Прохожих там было довольно много, но он шел, наклонив голову и ни на кого не глядя, и у него было такое чувство, что и на него никто не только не смотрит, но и просто не замечает. Так он вышел к реке. Между тем смеркалось, как будто прошел день. По ступеням, ведущим от набережной к реке, он спустился к воде и рядом с мостом увидел лодку, в которой сидел Ив-Ив. Вокруг уже сгущался туман.

— Давай, давай! — сказал Ив-Ив. — Быстренько!

Егоша еле успел залезть в лодку — туман сомкнулся над ними. Ив-Ив взялся за весла. Слышался только мерный всплеск воды. Егоша подавленно молчал.

— Там… всегда начало осени? — спросил он вдруг.

— Ну почему… По-всякому. — сказал Ив-Ив с философской невозмутимостью.

Тут лодка мягко ткнулась в борт корабля. Сверху свисала веревочная лестница. Ив-Ив, бросив лодку как есть, стал ловко карабкаться наверх. Егоша последовал за ним. Это был совсем небольшой корабль, не корабль, а скорее прогулочный катер, и Егоша в который раз удивился, что еще недавно он ему казался таким огромным.

Было все то же утро, на палубе вповалку лежали спящие гости и валялся всякий мусор — серпантин, мятые цветы, какие-то ленты, битая посуда, просто грязная посуда и куски торта. Тут из каюты вышел осоловелый, основательно помятый Миша-ангел и, позевывая, сказал:

— Прости, друг… Я ж тебя должен на место доставить. Это мы мигом…

…Егоша сидел на берегу пруда, а рядом стоял сосед по даче.

— Ну кто же так наживку насаживает, Егор? — говорил сосед страстно, обнажая гниловатые запущенные зубы и плюясь. — Я ж тебя учил-учил!

Дома Егоша отказался от обеда, прошел к себе, лег лицом к стенке и заснул. Через пару часов жена попыталась его разбудить, но он не дался и проспал так, без снов, до самого утра. Утром он рассеянно поздоровался с женой и с тещей, поцеловал дочь, выпил кофе и без особых объяснений поехал в город.

 

Шли дни Егошиной жизни, как постный суп — жидкие и пустые. Дочь пошла в первый класс, со всеми сопутствующими этому событию волнениями, тратами и слезами, а потом закончила его, первый класс, наступило новое лето, а потом прошло. Миша-ангел не появлялся. Егоша чувствовал себя потерянным и забытым. Тщетно, в который раз обшаривал он карманы своих брюк, пиджаков и плащей — флешки не было. К компьютеру теперь он прикасался только на работе, иногда смотрел телевизор, но ничего в нем не видел, взгляд его как бы скользил по запыленной поверхности экрана. Но на работе он делал что должно, приносил домой зарплату, вполне нормальные деньги, и у жены не было повода для недовольства. Однако по вечерам, когда дочь укладывали спать, на Егошу наваливалась тревожная, давящая пустота, его состояние невольно передавалось жене, она тоже начинала беспокоиться, вздыхать и говорила:

— Может, в гости сходим?

— Зачем? — говорил Егоша. — И так хорошо.

Но хорошо не было.

Любил ли он дочь? Конечно.

А жену? Во всяком случае, был привязан, а в таких случаях неизвестно, что сильнее. Тогда почему он чувствовал себя неприкаянным сиротой? Только потому, что его забросил его ангел-хранитель?

Как-то Егоша должен был задержаться на работе и спустился на первый этаж в кафе, чтобы перекусить. За соседним столиком, спиной к нему, сидел мужчина в мятом сером техническом халате. Длинные его волосы были заложены за уши и на затылке стянуты резинкой. Перед ним стоял поднос, заставленный тарелками и тарелочками с едой. Мужчина неторопливо и методично все это поедал. Егоша видел, как в такт жеванию двигаются его чуть оттопыренные уши, он почему-то смотрел на эти уши как завороженный, а сам только выпил кофе и вяло пожевал булочку. Тут мужчина обернулся, и Егоша узнал Мишу-ангела.

— Привет! — сказал Миша-ангел.

— Здравствуй, — сказал Егоша растерянно.

— Вот, — сказал Миша-ангел, кивая на поднос. — Предаюсь воспоминаниям. У вас еда почему-то одинаковая. Что здесь, что в детском саду, что в ресторанах. Один и тот же состав. А вообще, — надо поговорить.

— Да, — сказал Егоша. — Конечно.

И по дороге стягивая халат Миша-ангел направился к выходу. Егоша пошел за ним.

— У меня еще работа, — заметил Егоша.

— Да ладно! — сказал Миша-ангел небрежно. — Какая там работа! Успеется.

Они долго шли сначала по одной улице, потом по другой, Миша-ангел все не останавливался и думал себе о чем-то. Егоша молча шел рядом. Мишу-ангела никто не замечал, на него налетали прохожие, но не сбивали с ног, а как-то проскакивали мимо, и каждый раз Егоше делалось за него страшно. Ведь совсем недавно в кафе, облаченный в технический халат, он был видим вполне и даже смог купить себе внушительное количество еды и с ней расправиться. Егоша никогда не мог уследить за его превращениями. Тут Егоша заметил, что они совсем близко от детского сада, в который ходила его дочь и какое-то время работал сторожем сам Миша-ангел.

— Зайдем, — сказал Миша-ангел. — Все-таки не чужие.

Они зашли на детскую площадку и с трудом забрались в небольшой фанерный домик. Егоша боялся, что вот-вот появится настоящий сторож и их оттуда погонят. Но Миша-ангел как всегда знал, что к чему, — их никто не тревожил. Кажется, пошел небольшой дождь, запахло сыростью и грибами. Свежий, человечный какой-то запах. Оба сидели скрючившись, и коленки Егоши упирались в острые коленки Миши-ангела.

— Хорошо пахнет, — сказал Миша-ангел и добавил скорее утвердительно, чем с вопросом: — Ты любил мать.

— Любил, — сказал Егоша.

— Конечно, ведь она у тебя была. — Миша-ангел еще больше согнулся и приблизил к Егоше свое лицо, блекло-голубые выпуклые глаза, которые прямо сейчас, на глазах у Егоши, подернулись влагой: — А у меня не было матери! У таких, как мы, матерей не бывает, — голос его дрогнул.

И замолчал. И Егоша молчал.

— Когда у таких, как мы, рождаются дети… Это редко бывает… Но все-таки бывает… Мы их даже не видим.

— Почему? — не удержался Егоша.

— Это не обсуждается. Отправляют куда-то… Понятно. Все на высшем уровне. Точно не знаю. У меня еще не было детей.

— У тебя будет ребенок? — вдруг догадался Егоша.

— Пока это еще можно скрыть…

— А потом?

— Как положено. Мы его даже не увидим… Я-то ничего. Машка колбасится. Ты же ее знаешь. Она без удержу. Прямо какая-то сумасшедшая стала. Я что подумал, может, подбросить его тебе?

— Как? — удивился Егоша.

— А вот так.

— Не боишься?

— Боюсь, конечно. Просто у вас колбасня — отпуск закончится, увидишь — ну и у нас соответственно колбасня, под шумок, может, проскочим…

— А если не проскочим?

— Тогда по шапке.

Помолчали.

— Что молчишь? — спросил Миша-ангел.

— Не знаю, — сказал Егоша. — Странно как-то.

— Да нормально все сделаем. Отправим его в дом ребенка, бумаги оформим… на твое имя…

— На мое имя? — совсем уже растерялся Егоша.

— На чье же еще? Ты же будешь растить.

— Я?

— Опять двадцать пять! Как надо, так и сделаем! Время придет — я тебе свистну. Конечно, можно было бы его и там оставить, в приюте… Как-то бы выкарабкался. Мы с Машкой уже и этот вариант перетерли. Другое дело — с тобой, спокойней. Пиши заявление… — и Миша-ангел ловко сунул Егоше лист бумаги и ручку, и даже подложил под него — для полного удобства — блокнот, из которого этот лист был вырван.

— Пиши! — сказал Миша-ангел. — Заявление. Я, такой-то такой-то… номер паспорта…

— Я не помню номер своего паспорта… — сказал Егоша.

— Как это, не помнишь номер своего паспорта?! — возмутился Миша-ангел. — Куда же это годится? — Но тут же продиктовал Егоше его номер паспорта. — …Прошу передать мне для усыновления ребенка мужского пола…

— Мужского? — переспросил Егоша.

— Мужского. Щас! Мы с Машкой не знаем, какого пола у нас ребенок!

Миша-ангел аккуратно сложил Егошино заявление и спрятал у себя на груди.

— Время придет, я тебе свистну.

— А жена? — спросил Егоша.

— С женой уже сам разбирайся.

Пятясь, на четвереньках они выбрались из фанерного домика и пошли по дорожке к выходу. Миша-ангел шел сгорбившись и выглядел вдруг таким усталым, что Егоше сделалось его жалко.

— Ничего, — сказал Егоша. — Как-нибудь решим этот вопрос.

— Уж постарайся, — сказал Миша-ангел.

В тот же вечер он приступил к разговору с женой.

— Знаешь, — сказал Егоша. — Надо нам взять на воспитание еще одного ребенка…

— Ты что, с ума сошел?! — закричала жена. — Мало тебе дочки?

— Дело совсем не в этом, — заметил Егоша, — просто мы не мещане. Это, можно сказать, вклад в общество…

— Чушь какая! Нужны мы этому обществу!

— Мы, может, и не нужны. Но нам общество нужно.

— Это большой вопрос!

— Это не вопрос, а ответ. Чем лучше обществу, тем лучше нам. Помочь сироте — это благородно.

— Благородный ты наш! Всех сирот не согреешь!

— Я не говорю — всех. Хотя бы одного.

Жена рыдала, грозила разводом, звонила матери, собирала вещи — Егоша не отступал. И только уже вечером, напившись всевозможных лекарств, она как-то успокоилась и подумала трезвым умом — муж-то он неплохой, деньги приносит, не пьет, не курит, не гуляет. Ну, с мухами, конечно, в голове. А кто без мух? Только у каждого — свои. А она? Кому она-то нужна? Волосы жидкие, тусклые… в углах глаз гусиные лапки, поправилась на семь килограммов! Так что, всхлипнула еще пару раз… и заснула.

Миша-ангел объявился через несколько месяцев — как раз к Новому году. В городе было оживленно, и, когда смеркалось, особенно празднично сияла иллюминация, и разряженные елки на площадях и у магазинов вызывали в душе взволнованные детские переживания. Снега почти не было, но приподнятому настроению это не мешало. Было скорее тепло. Егоша зашел в большой магазин купить подарки. Дочери он купил новую куклу, теще — набор дорогого мыла с мочалками в красивой плетеной корзинке — пусть моется, ведь если выбирать, он предпочтет чистую, хорошо вымытую тещу, чем какую-нибудь грязненькую, — и уже стоял в посудном отделе, приглядывая жене чайный сервиз, как позвонил Миша-ангел.

— Ну, — сказал Миша-ангел. — Принимай!

— Кого? — растерялся Егоша.

— Кого-кого… Гаврилку… Завтра к одиннадцати с паспортом в дом ребенка.

Вокруг Егоши толкался народ, звенел посудой.

— С паспортом? — переспросил Егоша.

— Не без него же. Запаси все что надо — памперсы, распашонки, колготки. Имей в виду — он у нас крупненький, да и подрос уже. Не скупись — к Новому году премию получишь. А на днях подброшу флешку — работать пора, да и для отвода глаз.

Забыв обо всем, чуть не перевернув витрину с хрустальными рюмками, чуть не потеряв по дороге куклу и растеряв почти все мыло, Егоша бросился из посудного отдела в детский… Брал без разбору все подряд, пока не истратил все деньги.

Нагруженный, явился домой. Жена смотрела на него мрачно.

— Завтра принесу, — сказал Егоша, дыша тяжело и прерывисто, как замученная собака.

— Кого? — холодно спросила жена.

— Гаврилку…

— Боже-боже, — сказала жена и ушла в спальню плакать.

О чем ни думай, как ни смиряйся, но не плакать — этого она не могла.

На другой день к одиннадцати, с паспортом, разумеется, Егоша отправился в дом ребенка.

— Вам куда?— спросила дежурная, отталкивающего вида женщина, не оттого, что была так уж некрасива, а из-за какого-то особого хмуро-недоброжелательного выражения лица.

— Хорошенькое начало, — подумал Егоша и сказал: — Я за ребенком…

— Третий этаж, к директору.

По лестнице с выбитыми ступенями Егоша пошел на третий этаж. Было тихо, но время от времени откуда-то доносился детский плач. Резко пахло дезинфекцией и хлоркой.

В кабинете директора сидела крупная полная женщина с неприветливым, замкнутым лицом. «Неужели здесь все такие?» — подумал Егоша и протянул ей паспорт.

— Документы на вас пришли, — сказала женщина, буравя Егошу маленькими настороженными глазками. — Но мне бы хотелось кое-что уточнить самой. Ваши квартирные условия?

— Там все есть, — заметил Егоша.

— Так, так, — сказала женщина, надевая очки и перебирая бумаги. — Зарплата?

— Тоже. Там есть…

— А мотивация? — она напряженно сдвинула брови, подбирая слова. — Да, мотивация… — И воскликнула совсем уже грозно: — Мотивация!

Между тем, говоря с Егошей, она взяла со стола айфон, написала какое-то сообщение и, с кем-то соединившись, сказала: «Я тебя потом наберу…» Владение этим предметом явно приносило ей удовольствие и придавало особую значимость ее особе, она опять стала буравить Егошу своими глазками с какой-то дополнительной уверенностью в себе:

— Ваша мотивация!

— Да, да, конечно… мотивация… — пробормотал Егоша растерянно, вот у него-то явно пропадала уверенность в себе.

Тут в самое ухо шепнул Егоше голос Миши-ангела: «Да дай ей денег! Не соображаешь что ли?»

— Конечно, — сказал Егоша.

Он полез во внутренний карман пиджака, вытащил долларовую заначку, которая, по счастью, там находилась и неловко положил на стол, переживая, что не смог сделать это как надо, хотя бы в конверте. Директриса же, ничуть не смущаясь, ловко протянула свою увесистую лапу, накрыла ею купюру, и она тут же исчезла в ящике стола:

— Надеюсь, ребенку будет у вас хорошо, — и позвонила.

Тут же появилась нянечка — нормальная такая нянечка, с добродушным лицом-плюшкой, с конвертом, в котором лежал младенец.

— Тс… — сказала нянечка. — Спит… Вы уж поаккуратней.

Егоша бережно нес конверт с ребенком вниз по лестнице — он был на удивление тяжелый. За ним шла нянечка и несла пакет с детским питанием. Чем дальше они отходили от кабинета директора, тем сильнее запахло хлоркой. Особенно на лестнице… И кто-то плакал там, за стеной. А потом к нему присоединился кто-то еще… И Егоша подумал: его бы воля — он взял бы отсюда всех. Всех до одного! Потому что и последнего тоже жалко, и возможно, даже еще жальче, чем всех остальных. Только куда взять-то?

Когда Егоша принес ребенка домой, жена опять демонстративно заперлась в спальне. Егоша положил конверт на диван и развернул, путаясь в завязках и лентах негнущимися от волнения руками. Это был пухлый на удивление крупный младенец, розовощекий, с нежным цветом лица и уже длинными вьющимися золотистыми волосами. Егоша смотрел на него затаив дыхание — такой он был красивый. Тут он услышал рядом: кто-то тоже тяжело задышал. Это была жена.

— Боже! — вырвалось у жены. — Какое чудо!

В этот момент младенец проснулся и удивленно посмотрел на обоих чуть выпуклыми бледно-голубыми глазами Миши-ангела. Егоша захотел было взять его на руки, но жена перехватила:

— Не трогай! Ты не умеешь с детьми, — и схватила его сама.

К вечеру все образовалось — прикупили необходимое, что-то перестирали, что-то перегладили, жена, разгоряченная и взлохмаченная, кипятила бутылочки для молочных смесей, Егоша слонялся по квартире и был вовсе не у дел, а дочка все прыгала на одной ножке и кричала, что у нее появился братик.

Решили, что жена возьмет отпуск за свой счет, а потом они отдадут малыша в ясли. Но вот отпуск закончился, но жена что-то не спешила отдавать Гарилку в чужие руки и продлила отпуск за свой счет еще, а потом еще, рискуя вообще потерять работу. На нем она просто помешалась, не спускала с рук и только о нем и говорила. Вообще, жена Егоши была женщина сдержанная и даже немного суховатая, но тут Егоша часто слышал ее смех — она играла с Гаврилкой. Так что даже дочка стала ревновать и уже не радовалась, как прежде, что у нее появился братик, а смотрела на него мрачно и исподлобья.

Между тем Гаврилка рос... С первых же дней начал улыбаться и уже в три месяца вставал на ножки.

 

По ночам Гаврилка их не будил, жена, устав за день, спала крепко. И Егоша, проснувшись среди ночи, часто видел склоненных над кроваткой Машку и Мишу-ангела. Бывало, Машка появлялась одна, носила Гаврилку по всей квартире и что-то пела. Голос у нее был совсем не ангельский, скорее хриплый, и Егоша боялся, что проснутся жена и дочь, но это не случилось ни разу. К лету Гаврилка был уже такой крупный и тяжелый младенец, что никому и в голову бы не пришло, что ему только полгода, так они никому и не говорили, что ему только полгода.

Теща сразу была настроена против Гаврилки, даже его удивительная красота ее не трогала.

— Не в красоте счастье, — ворчала она, глядя на Гаврилку недоброжелательным круглым птичьим глазом.

— А в чем счастье? — спрашивал Егоша.

Но теща уходила от ответа. Она была из тех, кто только утверждает, а вопросы не задает и на них не отвечает.

Итак, она говорила, что из таких красавчиков ничего путного не получается, и потом, у него что-то с гипофизом, и он уже наверняка болен гигантизмом. У жены всегда были хорошие отношения с матерью, но тут они поссорились, да так, что жена даже не поехала на дачу и осталась в городе.

Как-то в воскресный день жена отлучилась в магазин и попросила Егошу посмотреть за Гаврилкой. Егоша сидел на лавочке, читал газету и краем глаза посматривал на Гаврилку, который сидел в песочнице и пересыпал песок из ладошки в ладошку с таким вниманием, как будто рассматривал каждую песчинку отдельно. В это время прибежала дочка, и Егоша даже обрадовался, что теперь может почитать спокойно, и уже начал читать спокойно, как вдруг даже не услышал, хотя и услышал, скорее почувствовал, быстро глянул из-за газеты — дочка засовывала в рот Гаврилке песочный пирожок, тихо, но зло приговаривая:

— Ешь! Ешь пирожок! Что, вкусно?

Между тем Гаврилка покорно раскрывал рот, изумленно смотрел на нее во все свои бледно-голубые глаза и даже вроде жевал.

— Да как тебе не стыдно! Как ты можешь! — закричал Егоша.

Он подскочил к детям, дал дочери легкую затрещину и толстым своим неуклюжим пальцем стал выковыривать изо рта Гаврилки песок.

Дочь разрыдалась и убежала в дом.

— Фу! — говорил Гаврилка, вертел головой и не давался Егоше.— Фу!

— Оставь его, — сказал вдруг появившийся рядом Миша-ангел. — Все нормально, только жене не говори.

— Она — ребенок, — сказал Егоша, пытаясь оправдать дочь.

— Она не ребенок, — заметил Миша-ангел добродушно и снисходительно. — Она — человечество.

Иногда казалось, что Гаврилка и не растет, но потом он тут же мог вымахать прямо на глазах за одну ночь. Он стал такой тяжелый, что жена не могла его поднять и просто приходила в отчаяние.

Как-то ночью Егоша увидел в двери силуэт Миши-ангела. Он быстро поднялся и подошел к нему.

— Скоро мы его заберем, — сказал Миша-ангел. — Здесь ему больше нельзя.

— Да, — сказал Егоша. — Я понимаю.

— Главное — дело сделано. Мы его подрастили. Он нас запомнил.

— А как же моя жена? — вдруг вспомнил Егоша. — Как она?

— Скажешь — забрали родители. Увезли за границу. Адреса не оставили. Хотя, нет… Адрес вышлют. — Миша-ангел на секунду задумался. — Мы этого не учли. Я же твой ангел-хранитель, а не ее.

— Вначале учли, — сказал Егоша строго.

— Ладно, — сказал Миша-ангел. — Знаешь, давай без упреков…

— Ладно, — повторил он с досадой, хотел еще что-то сказать, но только махнул рукой и исчез.

Тем не менее Егоша расстроился и уже не мог спать до самого утра. Лежал и смотрел, как из темноты на фоне светлеющего окна отчетливее проявляется суховатый профиль жены. Наконец жена проснулась.

— Ты не спишь?

— Нет, — сказал Егоша.

Жена всегда вставала раньше — собрать дочь в школу и перед работой отвести Гаврилку в детский сад. Егоше она этого не доверяла — ведь только она знала, как надо держать Гаврилку за ручку, чтобы он не вырвался и не побежал, — а ведь кругом машины, как надо завязывать шарфик, чтобы не простудился, что сказать нянечке, если она в плохом настроении, и конечно, не забыть спросить, чем их сегодня будут кормить.

Когда Егоша вышел на кухню, дочка со своим обычным мрачным видом допивала какао. Ее школа была совсем рядом, через двор, но она все равно злилась, что мать отводит не ее, а этого уже донельзя противного ей Гаврилку. За прошедшее лето она вытянулась, подурнела и стала похожа на цаплю.

Жена уже шла к двери, держа за руку Гаврилку, как вдруг остановилась… «Опять вопрос?» — с непонятной тревогой подумал Егоша.

— Снег выпал! — сказала жена весело. — Выгляни в окно!

Был конец октября.

— А… — протянул Егоша. — Ну, выпал и выпал… растает…

Снег действительно растаял уже к вечеру, а на другой вечер исчез Гаврилка.

День был хороший, ясный, почти теплый, суббота, и жена пошла с Гаврилкой на детскую площадку. Дочь делала домашнее задание и завистливо поглядывала на них в окно. Тут к жене подошла соседка и стала говорить о том, о чем все уже говорили, говорили и удивлялись — что Гаврилка такой крупный ребенок. Этот разговор привел жену в большое раздражение, и она с соседкой поссорилась, да так, что кровь прилила к лицу (она так потом и сказала — кровь прилила к лицу) и на какой-то момент потеряла ребенка из вида, а когда спохватилась, увидела его, Гаврилку, на самой высокой ступени лестницы громоздкого такого сооружения, которое во дворе называли «слоном», по большой извилистой трубе-туловищу дети добирались до вогнутого желоба — хобота слона — и скатывались вниз. Жена бросилась к «слону», но на верхней ступеньке лестницы, ведущей в слоновье брюхо, Гаврилки уже не было. Тогда она побежала к нижней части хобота, надеясь встретить Гаврилку там, но и там он не появился, а лежал какой-то конверт, на котором почему-то было написано имя и фамилия Егоши и ее имя. Она не успела удивиться — так была взволнована, — бросилась опять к лестнице, ведущей к туловищу «слона», и цепляясь руками за ступеньки, вскарабкалась наверх. Оттуда она чуть не полетела, так закружилась голова (она всегда боялась высоты, даже маленькой, да и не только высоты, но и замкнутых пространств, а труба — это все-таки замкнутое пространство), но превозмогая себя, на четвереньках, путаясь в длинном осеннем пальто, она стала продвигаться по ребристой колышущейся трубе — слоновьему туловищу. Особенно мешали туфли на каблуках. По хоботу слона она скользнула вниз довольно благополучно, разве что при приземлении больно ударилась почему-то локтем.

Гаврилки нигде не было.

Тогда прямо в какой-то сомнамбулии она вытащила из кармана тот самый конверт и вскрыла его. «Такие-то такие-то… — было написано в конверте. — Мы — настоящие родители Гаврилки, очень благодарны вам за доброе к нему отношение. Обстоятельства вынудили нас доверить его вам, а теперь обстоятельства вынуждают нас его забрать. Искать его не советуем — это бесполезно».

Все в той же сомнамбулии, еле передвигая ноги, жена вернулась домой и протянула Егоше письмо, пристально глядя в глаза.

— Да, — сказал Егоша, прочитав письмо и почесывая затылок. — Что поделаешь? Это его родители.

— Звони, — сказала жена.

— Куда?

— Куда хочешь. Или я умру.

Она легла на кровать прямо в плаще и туфлях, закрыла глаза и скрестила на груди руки…

— Что тут поделаешь, — сказал Егоша. — Они все написали.

Но сам тихо заперся в ванной и позвонил в дом ребенка.

— Не было у нас такого, никогда не было, — ответил властный смутно-знакомый голос. — Мужчина, не дурите мне голову.

Что удивительно — никто не звонил из детского сада, да и вообще никто о Гаврилке не спрашивал, ни соседи, ни знакомые, как будто действительно не было такого.

Жена пролежала на кровати вот так — в одежде, скрестив на груди руки и не двигаясь, несколько дней, а потом поднялась и стала жить дальше, только стала как-то задумчивей. Вот делает что-то по хозяйству, а потом вдруг остановится и задумается.

— О чем ты думаешь? — спросит ее Егоша.

— Не знаю, — ответит жена рассеянно.

И стоит. И все думает о чем-то…

Егоша очень ее жалел и злился на Мишу-ангела из-за всей этой истории. Даже из вызова хотел выбросить флешку, но так и не выбросил. Только дочка прямо-таки расцвела, стала даже лучше учиться и немного пополнела, что при ее абсолютной худобе было вовсе неплохо.

 

3

И шла себе жизнь. Если не заглядывать в календарь да на улицу, на сменяющие друг друга времена года — так и непонятно для Егоши как. А может, она совсем и не идет, эта жизнь, стоит себе на месте, а идет только то, что ее окружает. Информацию для Миши-ангела он давно наловчился перекачивать на флешку не прочитывая и не просматривая, грохотал где-то вроде бы большой, сложный мир со всеми его ужасами и страстями, накатывал волнами, ну и пусть его. На работе все шло как заведено. Как-то Егоше предложили еще одно повышение, но это было связано с освоением нового, с лишними волнениями, и он, ничего не говоря жене, отказался, как отказался в свое время приобретать и водить машину. В личном же, маленьком его пространстве почти не было перемен… Перегорели и были заменены утюг и электрочайник, жена купила новое пальто… Как-то Егоша увидел в углу зала свисающую паутину. Он взял веник и старательно ее смел — тоже ничего не сказав жене.

Подросла дочь. Для Егоши это был удар. Он увидел вдруг, как ходит рядом с ним по квартире, может, и не красавица, но вполне себе симпатичная, незнакомая юная женщина. А у жены на туалетном столике появилась краска для волос — она стала закрашивать седину. Егоша не мог закрашивать седину и только с недоумением смотрел на седую прядь на своем виске. Откуда и почему так быстро? Ведь еще вчера, да, вчера… А, да что вспоминать…

— Что же такое жизнь? — думал Егоша. — Что же она такое? Водить или не водить машину? Рожать или не рожать детей? Получать или не получать повышение по службе? Делать или не делать ремонт, чтобы с потолка не свисала паутина? И если бы не часы, не календарь, не времена года, все было бы уже совсем странно… Хотя нет, с другой стороны, они еще больше запутывают, потому что идут по кругу.

Миша-ангел давно не появлялся, так что обида на него у Егоши как-то улеглась. Не то чтобы он хотел его видеть, просто вспоминал о нем без прежней досады.

Как-то Егоше стало плохо на улице. Уже за неделю до этого он почувствовал, что с ним что-то неладно. Временами сильно колотится сердце и на какой-то момент ноги становятся как не свои. Такое накатывало и проходило, и он быстро об этом забывал. А тут просто упал. Потом говорили, что он побледнел и захотел сесть на ближайшую скамейку, но до скамейки не дошел, а упал рядом. Одет он был прилично, так что никто не принял его за алкоголика. «Мужчине плохо!» — закричали какие-то сердобольные женщины и вызвали «скорую помощь».

Егошу везли на каталке, а рядом шел Миша-ангел.

— Это не по правилам, — говорил Миша-ангел ворчливо.

— Ты по правилам, — отвечал Егоша даже как-то по-детски. — Ты же мой ангел, ты меня бросил!

— Тут бросишь! — огрызнулся Миша-ангел. — Думаешь, мне не влетело? Еще как влетело! Я до сих пор под надзором. Еле сюда добрался! Машке-то еще ничего, все-таки — мать, все-таки — культ. А мне по первое число! Что, сам не мог проследить? К врачу вовремя? Таблетки попить? Не мог? Потом, я тебе говорил, наше время и ваше время не совпадают.

— Просто у вас нет часов и календаря, — сказал Егоша и отключился.

Егоша проснулся поздней ночью. Узкая полоска света под дверью обозначала освещенный больничный коридор. На соседней койке кто-то бормотал, подхрапывал, а временами, казалось Егоше, даже плакал. Спать не хотелось, Егоша лежал с открытыми глазами и пытался о чем-то думать, поймать хоть какую-то мысль, но это ему никак не удавалось.

— Вы не спите? — спросил слабый голос.

— Нет, — сказал Егоша.

— И я не сплю… — голос смолк ненадолго, но потом послышался снова: — Вы смерти боитесь?

— Не знаю… — сказал Егоша задумчиво. — Я еще не умирал.

— Но ведь сюда вы попали с приступом?

— С приступом…

— Значит, могли умереть…

— Мог, наверное…

— Все-таки страшно.

— Уж как-нибудь, — заметил Егоша.

— Не могу сказать, что мне есть что терять, — продолжал все тот же тихий, упорный голос. — Но я на большее рассчитывал в этой жизни. А вы?

— Не знаю, на что я рассчитывал. Не помню… Как-то не думал, — сказал Егоша.

— А я рассчитывал…

Сосед замолчал. Молчал и Егоша, и скоро до него донеслось чуть слышное, равномерное посвистывание — сосед спал. А Егоша не мог заснуть и все думал над словами соседа — на что же в этой жизни рассчитывал он сам: Сбылось или не сбылось:

— Глупостями не занимайся, — послышался голос Миши-ангела. — Ни тебе это знать и ни ему.

Миша-ангел устроился в ногах, и Егоша даже почувствовал его тяжесть.

— Прежде всего, договорились… — сказал Миша-ангел. — Чуть что — к врачу. Раз в год профилактика. Понял? Это обязательно. Повтори.

— Профилактика, — сказал Егоша.

— Флешки тебе хватит до скончания века.

— До скончания века, — сказал Егоша и вдруг спохватился. — Как это, до скончания века?

— Надолго, надолго… — сказал Миша-ангел с успокаивающей интонацией. — Не знаю, когда появлюсь… Я… В общем, ну… буду далеко…

— Так, может, ты появишься, когда я состарюсь? — сказал Егоша.

— Ну и состаришься. Что в этом плохого?

— Состарюсь! И так ничего и не узнаю! — воскликнул Егоша с тоской.

— Что ты хочешь узнать?

— Сам знаешь! — сказал Егоша с обидой. — Ты же мой ангел! Сам знаешь! Что — внутри!

— Я, что ли, все знаю? — сказал Миша-ангел. — И это мне как-то по барабану. Не парюсь, короче. — Он помолчал немного. — Думаешь, я легкомысленный?

Егоша вдруг вспомнил Ив-Ива, как тот бегал по полю и кричал: «Свобода! Свобода!» — и спросил без всякого, впрочем, особого подтекста:

— Как там Ив-Ив?

— Нормально, — сказал Миша-ангел. — Он всегда выходил сухим из воды. Это тебе не я.

Помолчали. Миша-ангел, конечно, понимал, что Егоша все еще на него обижен, поэтому сказал не без некоторого заискивания:

— Может, хочешь навестить?

— Хочу, — сказал Егоша, не задумываясь.

 

— Подстрахуемся, — сказал Миша-ангел. — Все-таки я под надзором.

Они поднимались по ржавой, холодной и скользкой пожарной лестнице. Откуда-то дул сильный ветер, и она даже немного раскачивалась.

Егоша уже побывал на «задворках», поэтому ржавая пожарная лестница его не удивила. Так карабкались долго.

— Еще чуть-чуть, — подбадривал Миша-ангел.

— Я-то ничего… — заметил Егоша. — А сердце?

— Не смеши! — сказал Миша-ангел и засмеялся, а потом сказал: — Ну, давай клешню! — и потянул Егошу за руку.

И так потянул, словно Егошу стал засасывать какой-то гигантский пылесос и начало даже немного плющить.

— Потерпи! — шепнул Миша-ангел. — Я ж по возможностям. Я ж под надзором…

Довольно неуклюже и не без труда Егоша протиснулся через бесконечно толстую стену и оказался в огромной пространстве на краю плавающей платформы. Ноги соскальзывали, и если бы Миша-ангел по-прежнему крепко не держал его за руку, Егоша полетел бы с этой платформы неизвестно куда. Немного ниже он увидел Ив-Ива, который сидел в прозрачной кабине и управлял огромным, как все здесь, ковшом — внизу различимы были горы безжизненных механизмов, искореженного металла и самых разных обломков.

— Кого я вижу! — заорал Ив-Ив и даже вскинул руки, как будто Егоша собирался прыгнуть ему навстречу.

Да так и произошло. Кабина приблизилась, и Миша-ангел ловко ссадил туда Егошу через открывшийся верх.

— Пока, — сказал Миша-ангел и исчез.

— Как ты? — спросил Ив-Ив, потеснившись на сидении.

— Наверно, хорошо, — сказал Егоша.

— Не перерабатываешься?

— Да нет.

— И у меня, как видишь, все неплохо.

Ковшом Ив-Ив вгрызался во все эти нагромождения и перемещал в яму, — Егоша даже чуть приподнялся, чтобы разглядеть дно, но дна не увидел.

— Конечно, есть однообразие, но это не худший вариант. Спросить что-то хотел?

— Да, — сказал Егоша.

— Ну так спрашивай!

— Что внутри? — прошептал Егоша.

— Чего?

— Всего…

— Ну, ты даешь, — сказал Ив-Ив. И даже присвистнул.

— Тебе неинтересно?

— Нет! — сказал Ив-Ив скорее резко.

— Я думал, тебе интересно…

— Нет! — повторил Ив-Ив.

— Тогда почему мне? Я… что… дурак?

— Не исключено! Слушай, дорогой… Знаешь, почему я на этой свалке теперь завис?

— Разве это свалка?

— А что же еще? Но мне здесь нравится. Это другое дело. Вполне! Вполне! Хотя там тоже было кайфово. Короче, я к чему… Пристал я как-то к бережку… в неположенном месте…

— Там такие есть?

— Еще сколько! Мое-то дело — перевозка, дальше ни-ни… А я себе вылез, лодку на берег и иду… Характер вредный! Не положено, а я иду!

— Ну… и что там? — весь напрягся Егоша.

— Это уж совсем не положено. Только я здесь теперь. Там даже рыбку ловил, а здесь, конечно, пыльновато…

— Ты противоречишь сам себе, — сказал Егоша. — То говоришь, что неинтересно, а то пристал в неположенном месте…

— Ну, противоречу… — проворчал Ив-Ив. — Что с того? Меня не смутишь! Мишку, ангела своего, ты смутил — человеком захотел стать. Я не захотел, а он слабину дал. Нет, меня не смутишь, — и Ив-Ив даже погрозил Егоше довольно толстым пальцем.

 

Пропасть была необъятна. Ошеломленный Егоша стоял на ее краю, а на него с грохотом и в клубах пыли надвигалась гора металлических обломков, подталкиваемая гигантским ковшом гигантского экскаватора.

— Не зевай! — сказал Миша-ангел, потянув его за руку. — Я сам тут не очень…

 Потом они долго пробирались сквозь загромождения старых машин, компьютеров, скелетов животных, дискет, битого кирпича, обломков стен и утвари и каких-то других, совершенно непонятных Егоше предметов. Миша-ангел не очень-то спешил и все что-то искал.

— А! — воскликнул Миша-ангел. — Вспомнил! Это где-то здесь!

Миша-ангел отбежал в сторону и стал там копаться, подняв такую пыль, что уже совсем не был Егоше виден. Наконец он вернулся.

— Вот! — сказал он, торжествуя, и протянул Егоше маленькую пробирку.

На дне пробирки чуть колыхалась светлая, подвижная масса…

— Вот! — повторил Миша-ангел. — Это мы проходили в школе, еще в начальных классах.

— Что это? — спросил Егоша.

— То, с чего все у вас началось!

Егоша тупо смотрел на пробирку.

— А откуда это взялось? — спросил он наконец.

— Ты меня достал! — закричал Миша-ангел. — Нет, ты меня все-таки достал!

 

В положенное время Егоша выписался из больницы. В больничном коридоре он встретил бывшего своего соседа, которого тогда еще перевели в другую палату, он тоже выписывался в этот день.

— Ну как? — спросил Егоша. — Так как же насчет ожиданий? — имея в виду произошедший между ними разговор.

— А! — махнул рукой бывший сосед. — Пока еще поживем! — и чтобы скрыть радостно блеснувший взгляд, уставился на потертые больничные тапочки.

Жена предложила взять такси, но потом решили пройти пешком. День был ясный, сухой, холодный, а пальто на Егоше было теплым, жена принесла даже меховые перчатки. Очень хорошо было. И так четко, так внятно вокруг — не то чтобы нарисовано, а вот как-то особенно проявлено. Так хорошо было Егоше, что на его глаза даже навернулись слезы. Жена это заметила.

— Ты ослабел, — сказала жена.

… А через несколько месяцев вышла замуж дочь…

Зять Егоше не очень-то нравился. Он был суетливый, говорил скороговоркой, захлебываясь и даже как-то булькая. «Может, я его просто не понимаю, — думал Егоша. — Ведь это другое поколение». И старался быть к нему снисходительней…

Свадьбу праздновали в кафе. Было много света, музыки, цветов и молодых лиц. Дочка сияла, она была в белом платье и в туфлях на таких высоких каблуках, что Егоша все боялся, что она упадет. Но она не упала, ловко вальсируя по глянцевому паркету, и все обошлось, все прошло отлично. И не было жаль потраченных денег, а ведь на эту свадьбу Егоша с женой отдали большую часть своих сбережений. Не появились только родители жениха — они жили в другом городе. Но тогда Егоша не придал этому значения.

Поселились молодые в квартире бабушки, Егошиной тещи, а так как та была еще жива, и жива вполне, то перебралась к дочери с Егошей и стала жить в комнате внучки. Нельзя сказать, что Егоше это так уж нравилось, но делать-то было нечего.

Когда дочь собирала свои вещи, она захотела взять кое-что из дома — в том числе синюю хрустальную вазу, любимую вазу матери. Жена с легкостью отдавала все, что дочь ни попросит, все эти любимые ею самой вещи и вещицы, скопленные за жизнь, все эти чашечки-тарелочки, рюмочки-бокальчики, чайнички, серебряные ложечки, фарфоровые статуэтки, вышитые скатерти… но когда дошло до синей вазы, вдруг заупрямилась… И Егоша вспомнил, что не раз видел, как она смотрела сквозь синее резное стекло на свет, лампочку или на солнце и при этом очень мягко так, задумчиво улыбалась…

— На твою свадьбу мы отдали свои сбережения, — сказала жена дочери. — Мы отдали тебе квартиру твоей бабушки. Ты забрала из дома все, что хотела, но эту вещь я оставлю себе.

Тут дочь разрыдалась и сказала, а вернее — выкрикнула сквозь слезы, что мать ее никогда не любила, и если бы на ее месте был Гаврилка (это имя было произнесено впервые за многие годы), ему она отдала бы все. Жена вспыхнула, потеряла самообладание и стала выкладывать дочери свои собственные обиды, а дочь ей — свои. Егоша разволновался, спрятался в ванной и вовсю пустил воду, но все равно слышал их крики.

Потом дочь ушла, ничего не взяв из дома, — в коридоре еще много лет стояли две огромные набитые барахлом дорожные сумки. А жена пошла в спальню, легла на кровать в чем была, даже в домашних тапочках, и лежала так — не пила, не ела — три дня…

Через полгода молодой муж бросил дочь Егоши и уехал. Должно быть, в свой город. И тогда Егоша вспомнил, что все-таки не случайно родителей жениха не было на свадьбе.

Дочь во всем обвиняла родителей, вспоминая даже ту самую пресловутую синюю вазу… Жена к ней не ездила, потому что ничем хорошим эти встречи не заканчивались. Егоша же навещал и привозил деньги. Дочь встречала его нечесаная, неумытая, провожала на запущенную кухню и поила кофе, сама садилась напротив, курила, смотрела мрачно, исподлобья. Егоша же мучился, страдал, не знал, с чего начать разговор, да и вообще, о чем говорить…

Но институт она как-то закончила и на работу устроилась. Работу не любила. Через два года родила ребенка — бледненькую, хрупкую девочку. Про отца ребенка никто не знал, но тут уж жена после своей службы и по выходным стала к дочери ездить и ей помогать. Она делала все что надо — стирала, гладила, убирала квартиру, готовила еду и гуляла с ребенком, но они с дочерью никогда не разговаривали, потому что это по-прежнему плохо заканчивалось. По вечерам она отпускала дочь погулять, хотела, чтобы та нашла себе нового мужа. От перегрузки жена совсем отощала и побледнела, но желание ее исполнилось — прогуляв три сезона, зиму, весну и лето, дочь в конце концов мужа себе нашла.

На этот раз он был неторопливый, даже медлительный, выражался четко, ясно, определенно и прямо так поставил вопрос: чья квартира и чья дача, и дадут ли деньги на машину.

— Дадим! — сказали Егоша и его жена в один голос, не сговариваясь.

Новый зять Егоше опять не понравился, но не Егоше было с ним жить. А дочка ужилась с ним вполне неплохо, хоть постепенно он и прибрал к своим рукам все что мог.

…Но когда пришла пора дочке умирать… через много-много лет, конечно… Как все умирают. Бессмертных нет, что тут бояться? И, лежа в больничной палате, она вспоминала свою жизнь, свое хорошее и свое плохое, вспоминала своего отца и, конечно, свою мать, она стала вдруг повторять с глубокой обидой: «Мама, почему ты не отдала мне свою синюю вазу?!» Это было так странно, что врач, подошедший к ее кровати, подумал, что она бредит.

— Мама, почему ты не отдала мне свою синюю вазу?!

Но это случилось уже потом, в другие времена и сроки.

 

Перспектива жить с тещей в одной квартире смущала и пугала Егошу. Он думал, что теперь она будет вмешиваться во все их дела, придираться к мелочам и много говорить. Но все оказалось совсем иначе… Лишившись дома, в котором прожила почти всю жизнь, вернее, отдав его внучке, она сначала растерялась, на какой-то момент даже оглохла, даже ослепла, пережила несколько сердечных приступов, но потом как-то собралась и начала жизнь заново.

Это была большая, грузная женщина с бородавкой на носу, которую она не трогала из разного рода суеверных соображений. Типа, «не буди лихо, пока оно тихо». Волосы она красила по старинке, хной, так что они всегда получались у нее какие-то разноцветные, рыжие, ржавые и седые одновременно — и закалывала в неряшливый пучок.

Прежде всего она бесстрашно удалила бородавку, и ничего плохого после этого не произошло. Потом она постриглась в хорошей парикмахерской и выкрасила волосы в один и пристойный цвет. Наконец, она влезла в джинсы самого большого размера и купила себе кроссовки. Это последнее оказалось самым революционным, потому что именно после них — джинсов и кроссовок — она стала путешествовать. Несколько раз в год, в разные страны, доставая самые дешевые горящие путевки.

Егошина теща уже не передвигала ноги — волоком, как будто в вечных, спадающих домашних шлепанцах, а ходила, если хорошо присмотреться, чуть ли не вприпрыжку.

В домашних делах она отказалась участвовать наотрез. И когда жена, совершенно замученная каждодневными поездками к дочке и внучке, как-то попросила ее сварить суп, заявила: выкручивайтесь сами, а я свое отработала. И суп не сварила.

Время от времени у тещи в комнате собиралась стайка ее престарелых подруг. Они пили вино, ели пирожные, купленные в ближайшей булочной, слушали музыку своей молодости, и судя по доносящимся звукам, а порой и топоту, даже танцевали. Очень громко смеялись и разъезжались хорошо за полночь на такси. Иногда присоединялись мужчины, тоже, конечно, их сверстники. Впрочем, был как-то один молодой, практически юный, лет двенадцати, чей-то внук, вот тогда шуму было вовсе немыслимо.

Егоша ходил мимо по коридору на цыпочках, чтобы не мешать. Жена же возвращалась от дочки поздно и тут же засыпала мертвым сном.

О количестве гостей Егоша обычно судил по обуви в прихожей. Она была разных размеров и разной степени обветшалости. Комната у тещи была небольшая, но как-то перед Новым годом Егоша насчитал одиннадцать пар. Однако шло время — месяц за месяцем и год за годом — и количество этой обуви стало постепенно уменьшаться, и Егоша с грустью подумал, что владельцы исчезнувшей обуви, скорее всего, умерли.

Но чем меньше становилось обуви в прихожей, тем громче раздавались смех, музыка и топот.

Как-то во время очередных тещиных посиделок Егоша обнаружил только две пары обуви — две пары стареньких оббитых ботинок — женские и мужские. Женщину, тещину подругу, седую и маленькую, в прогрызенном молью беретике, Егоша знал. И старичка знал — тоже невысокий такой старичок, невысокий, но крепенький. И мужские ботиночки принадлежали ему. Егоша посмотрел на эти ботиночки и так расстроился, что чуть не заплакал. Но то, что случилось потом, было для него полной неожиданностью.

Теща купила рюкзак — старомодный, поношенный, цвета пыльной, блеклой зелени, с широкими лямками и огромными карманами.

Прежде она никогда не спрашивала у дочери, что можно взять, — просто брала, что хотела, и все. А тут стала спрашивать.

— Можно ли взять две банки сгущенки и вермишель быстрого приготовления?

— Конечно! — отвечала жена. — Бери, что хочешь.

Наконец теща попросила у дочери ее старую куртку.

— Тебе это зачем?

— Она теплая. С капюшоном. У нее хороший замок, — ответила теща.

Ушла теща они, и не заметили как — не прощаясь и без объяснений, — может, к вечеру, а может, и ночью… И пропала. Ни писем, ни открыток, ни телефонных звонков. Лет через пять знакомые знакомых передавали, что видели ее где-то в районе Тибета. Двух пожилых женщин и невысокого, бодрого старичка…

 

Жена Егоши давно уже стала плохо переносить позднюю осень и зиму, а после того, как дочь второй раз вышла замуж и мать, Егошина теща, ушла из дома в неизвестном направлении, раскисла совсем и еле ходила на работу. Внучка к тому времени уже не была хрупкой тростинкой, а стала таким крепеньким пузатеньким шкафчиком. Так что дочка не так в ней нуждалась, как прежде, и совсем не интересовалась ее здоровьем. Егошу же это очень волновало.

Как-то Егоша увидел из окна, как жена возвращается с работы усталая, медленно, нетвердо переставляя ноги, и ее бледное лицо почти сливается с серой шляпкой. «Надо же что-то делать!» — подумал Егоша и чуть ли не силой отвез в поликлинику. Ее тут же положили в больницу.

Палатный врач, вроде бы интеллигентный человек, был чем-то раздражен и поэтому сказал Егоше довольно зло:

— Ну что ж, люди вы еще не старые, но землю уже довольно потоптали… Что ж…

— Что ж? — переспросил Егоша.

— Смотри выше, — сказал врач. — Мне за дополнительную информацию денег не платят, — и пошел себе, на ходу что-то дожевывая.

Но Егоша не обиделся и даже не рассердился. «Все мы в одной лодке, — подумал Егоша. — Его тоже можно понять. Это моя жена, а не его».

На другой день он принес врачу две палки самой дорогой колбасы и деньги в конверте.

— Знаешь, — сказал ему врач. — Все, что я могу, я делаю. А больше, чем могу, я не могу. — Но деньги и колбасу взял.

Егоша с трудом понял смысл этой сложной формулировки.

Он навещал жену каждый день, а бывало, и по два раза, дочь не приходила вообще, теща была, понятно, неизвестно где, а у сослуживцев жены и каких-то ее подруг была пропасть своих проблем и болезней. И были дни, когда Егоше казалось, что они остались совсем одни на этом свете. С каждым днем жене становилось все хуже и хуже, ей назначали то одни лекарства, то другие, то предполагали делать операцию, то уже не предполагали делать операцию, и наконец пришел день, когда жена смотрела на Егошу и его не видела…

— Что ж… что ж… — сказал врач, пожимая плечами. — Идите-ка отдохните. — И сам пошел отдыхать.

А Егоша остался. На диванчике. В конце длинного больничного коридора, куда выходили двери палат. Егоша был в белом халате, а в этот вечер дежурила новая медсестра, которая приняла его не то за медбрата, не то за кого-то еще, так что она Егошу не выгнала. И Егоша все сидел и сидел. Порой задремывал, а потом опять встряхивался, открывал глаза и видел все тот же мглистый ночной больничный коридор…

Где-то после двенадцати Егоша вдруг дернулся всем телом и широко открыл глаза — по коридору, от самого дальнего его конца, шел очень высокий, поблескивая золотыми кудрями, светясь нежным лицом и такой, такой знакомый… Вот Он вошел в палату, в которой лежала жена Егоши, — сколько он там пробыл, Егоша не понял, у него просто перехватило дыхание, возможно, это и было время одного вдоха, — потом вышел и стал быстро удаляться, почти лететь, и чем дальше удалялся, тем ярче светилось его тело, в конце концов превратившись в светящуюся точку…

— Что вы здесь делаете? — вдруг накинулась на него медсестра. — Уходите! Здесь не положено!

— Ухожу, — сказал Егоша покорно.

На другой день вся больница говорила о том, что тяжело, можно даже сказать — смертельно больная женщина, проснулась утром здоровой, попросила поесть, а потом — домой.

 

Егоша почему-то чувствовал, что вот-вот и Миша-ангел объявится. И он объявился в самый вроде бы неподходящий момент.

Жена Егоши уже выписалась из больницы, но на работу еще не выходила и в магазин тоже не выбиралась, так что делал это Егоша. И вот как-то он отправился в магазин, взял все что надо, выстоял небольшую очередь в кассу, расплатился и уже пересчитывал сдачу, как рядом появился Миша-ангел. Довольно возбужденный. Впрочем, в таких случаях он всегда был немного возбужден — наверное, все эти «переходы» были не простым делом.

От неожиданности Егоша спутался и начал считать сначала, спутался снова, уронил какие-то копейки, стал собирать… В очереди от нетерпения зашикали.

— Все нормально, не суетись, — сказал Миша-ангел и даже помог эти копейки собрать.

Пошли к выходу, Егоша тащил тяжелый пакет с продуктами.

— Я еле-еле отделался, — начал Миша-ангел ворчливо. — Так на тебе — Гаврила!

— Ты хотел, чтобы моя жена умерла? — спросил Егоша с угрозой.

— Нет, конечно… Да нет… — заговорил Миша-ангел довольно фальшиво. — Что это ты… Нет, конечно… Я им горжусь… Просто ты пойми… Где ты и где мы?

— Понял, — сказал Егоша. — Я рад, что моя жена не умерла.

— Я тоже.

На улице был ветер. Волосы на голове Егоши растрепались.

— Ты совсем седой, — сказал Миша-ангел.

— Наверно, — сказал Егоша.

Какое-то время шли молча. Тяжелая сумка оттягивала Егоше руку. Миша-ангел что-то насвистывал.

— Мы — ребята неплохие, — заметил Миша-ангел. — Ты же знаешь… Просто любить, как вы, не умеем. Как это?

— Сам не знаю, — сказал Егоша.

— С твоей внучкой все хорошо будет.

— Я надеюсь, — сказал Егоша.

— Да и с тобой все нормально.

— Посмотрим, — сказал Егоша. — Поживем — увидим.

— До срока, — сказал Миша-ангел. — Я имею в виду — до срока…

— Я понял, — сказал Егоша.

Миша-ангел остановился.

— Ладно, — сказал он вдруг. — Достал ты меня! Так достал! Ты ж мне все-таки не чужой! Смотаемся по-быстрому…

 

Машка в громадном мужском свитере и спадющих мужских шлепанцах жарила оладьи. Пахло горелым маслом.

— О! — сказала она, завидев Егошу, и, оторвавшись от своего занятия, поцеловала его в голову, как ребенка. — О!

Миша-ангел схватил оладью прямо со сковородки и запихнул в рот.

— Гаврила не появлялся?

— Так он тебе и появится.

— Совсем поседел, — сказала Машка, с сочувствием поглядывая на Егошу.

— Я ему говорил, — сказал Миша-ангел, хватая со сковородки другую оладью и запихивая в рот. — Я ему даже нашу пробирку показывал. Его время и наше не совпадают. Не понял.

— А что тут понимать? — сказала Машка. — Мошки такие, маленькие-маленькие бабочки. Машут крылышками, гонят ветер. Вот тебе и все время. У вас машут, а у нас — нет, — и Машка захохотала.

— Понял? — спросил Миша-ангел.

— Нет, — сказал Егоша.

— Ну, мы двинулись, — сказал Миша-ангел.

— Ой, схлопочешь, — сказала Машка. — Ведь опять схлопочешь!

Комната, в которой они оказались, точь-в-точь напоминала приемную самого Егошиного начальника, у которого Егоша бывал, но очень редко. Только секретарша была другая, не секретарша, а секретарь. Егоша его узнал — тот самый, с бородой, в свитере и джинсах, который был вместе с «высокими» и даже Егошу защищал.

В приемной было полно народу, плотная жужжащая толпа, все озабоченные, в темных костюмах клерков. Миша-ангел с трудом протиснулся к столу и о чем-то заговорил с секретарем, тот замахал руками и даже разозлился. Но Миша-ангел не отступал, судя по всему, здесь он был тоже не из последних. Наконец он вернулся к Егоше и силой потянул его за собой к дверям в кабинет.

Дверей было несколько. Открывались они туго, с усилием. Наконец и последняя дверь была открыта. Они оказались в пустом пространстве, пустом и в то же время плотном, как будто они были в воде или в другом каком-нибудь насыщенном веществе.

— Трогай! — скомандовал Миша-ангел.

И Егоша тронулся… Просто пошел прямо, вперед. Идти было трудно, он еле переставлял ноги, иногда проваливался, как в яму, там среда была разрежена, и идти было легче.

— Вот это и есть то, что есть! — сказал Миша-ангел с вызовом. Все остальное — иллюзия!

— И ты?

— И я.

— И Машка?

— И Машка.

— И оладьи?

— Тем более. Но мы же любим свои иллюзии...

И тут вдруг во всем окружающем Егошу «ничто» Егоша почувствовал чье-то присутствие, напоминающее дыхание какого-то огромного существа.

— Иди! — сказал Миша-ангел.

Ноги не слушались Егошу.

— Иди…

Егоша закрыл глаза, крепко-крепко зажмурился… И увидел проступающий рассвет, как будто невидимое ему солнце приготовлялось встать над невидимым горизонтом. И услышал какой-то шум, скрежет, лязганье, звон, и даже ощутил во рту привкус пыли, как будто где-то там…там… там… шла гигантская стройка, поглощающая пустоту. И Егоша понимал, что знать ничего он не может и не должен, и не только не должен, но ему это как бы запрещено. Но он может чувствовать, чувству не запретишь, и он чувствовал…

 

Уже подходя к дому, Егоша увидел в окне жену. Она ждала, когда он вернется из магазина. И Егоша, номер три миллиарда первый, вот что подумал… Он подумал, что если у него остался хотя бы час жизни, вполне возможно вместить в него все существующее время. 

Источник: Нёман

Прочитано 149 раз
Авторизуйтесь, чтобы получить возможность оставлять комментарии