Среда, 21 04 2021
Войти Регистрация

Login to your account

Username *
Password *
Remember Me

Create an account

Fields marked with an asterisk (*) are required.
Name *
Username *
Password *
Verify password *
Email *
Verify email *
Captcha *

Публикации "Нёмана". Вера Зеленко. Рассказы

  • Воскресенье, 20 ноября 2016 16:23

Завтра я иду на свидание

Я ехала в автобусе по маршруту № 91, когда позвонил Артем. Я долго искала телефон в дебрях своей сумки, наконец нашла. Оказалось, он хотел похвастаться: закончил-таки двухгодичные курсы английского языка, на удивление с приличными отметками. Я не стала его разочаровывать: в современных реалиях грош цена тем пятеркам, будут и десятки ставить, лишь бы только платили. В общем, мне не хотелось слишком уж на него давить, для него и это была победа, да и формат телефонного разговора в переполненном автобусе не предполагал глубокого развития темы.

Когда я захлопнула телефон, обнаружила, что пассажир рядом уже другой, теперь их было даже двое: вместо девушки с невероятно длинными волосами сиреневого цвета — малыш лет шести и его мама с наметившимся животиком. Я сделала попытку встать, но молодая мама, пристроившаяся было с краю, сама уже поднялась — все-таки, видно, не очень удобно было сидеть им вдвоем. Уверенным жестом она остановила меня и сразу же уткнулась в печатные листы, тем самым дав понять, что не нуждается в моей опеке. Сидит ее ребенок, и ладно, и за то спасибо.

А малыш уже что-то рассказывал мне, так и не дав разыграться угрызениям моей чрезмерно чувствительной совести. Я взглянула на него: черты его лица были выточены и пригнаны явно с большой любовью. Чего он, собственно, добивается, этот — сразу видно — чрезвычайно разговорчивый малыш? Вот не хотелось мне ни с кем вступать в какие бы то ни было дебаты.

— А я погадал, люблю ли я папу, — сказал он доверчиво, но без тени заискивания.

В руках он крутил оборванную ромашку, то есть ее бархатистую желтенькую сердцевину. Мама мальчонки невозмутимо стояла рядом, уткнувшись все в те же плотно заполненные текстом листы. Я даже не сразу поняла, о чем говорит малыш. Ах да, ромашка… То есть, в папиной любви он не сомневался, а вот в своей, похоже, не слишком был уверен. Так, что ли? Или попросту перепутал слова? У маленьких такое порой случается.

— Папа мне скоро подарит бот. На день рождения. — Малыш явно рассказывал все это мне. Он жаждал поделиться с кем-нибудь своей радостью.

Не хотелось мне ввязываться в беседу — я чувствовала: сейчас невольно выйду «на сцену» вместе с этим словоохотливым мальчуганом, а потом будет поздно что-либо менять, — но он так доверчиво втолковывал мне о чем-то своем и очень важном, я не посмела его разочаровать.

— А что это — бот? — без интонации спросила я. Может быть, на этом наш разговор благополучно закончится? Если он почувствует с моей стороны отсутствие всякого интереса? В любом случае, никто не посмеет мне сказать, что я не старалась быть вежливой. — Это такая лодка или самолет? — немного погодя зачем-то уточнила я. Вопреки намерениям.

— Ну как вы не понимаете? — он был воспитанный, говорил взрослым «вы», речь его была достаточно грамотной и изобиловала точными определениями.— Это такой трансформер, из него можно сделать и самолет, и человека, и бронемашину.

— А-а-а! — растерялась я.

 Каюсь, я успела уже позабыть, каким острым и въедливым бывает детский ум, каким инженерным бывает мальчишеское мышление.

— А еще папа мне подарит планшет, мобильный телефон… — далее следовал внушительный список новомодных игрушек, в наше универсальное время одинаково годный как для детей, так и для взрослых. Малыш, очевидно, знал в них толк. — Он мне подарит много чего еще. Он мне подарит все, что я захочу.

— Счастливый! — вздохнула я. — У тебя есть желания!

— У меня их целый рюкзак! Желаний! — и он обрисовал тонкой рукой огромный круг в воздухе. — Когда у меня будут деньги, я куплю… — он на секунду задумался, — вообще-то у меня уже есть деньги, очень много денег.

Молодой мужчина, стоявший рядом, у окна, улыбался все шире, так что я на какое-то мгновение задумалась, уж не тот ли это счастливый папа, о котором малыш гадал на ромашке.

Тем временем сзади освободились два места. Мама малыша заняла одно из них и пригласила сына сесть рядом.

— Нет, я останусь здесь! — сказал он решительно.

— Я так и знала! — с тоской в голосе произнесла мать.

Я испытала смешливое изумление, передо мной, по всей видимости, разыгрывалась привычная для семьи драма.

— А я завтра иду на свидание! — вдруг выпалил малыш. В голосе его было слышно едва сдерживаемое ликование.

В этот миг я окончательно осознала, что уже безнадежно втянута в игру, затеянную малышом. Сопротивляться было бессмысленно. Собственно, я уже и не сопротивлялась. Я его уже почти любила, моего случайного попутчика на маршруте № 91.

Мы проехали храм, белеющий на фоне изумрудной, ярусами спускающейся к дороге лужайки, миновали мост через Свислочь с ее изломанными, живописными берегами; с левой стороны осталось почти игрушечное Троицкое предместье, справа — монументальное здание Оперного театра, украшенное несколько простоватыми фигурами Муз. В лучах заходящего солнца город казался пленительным.

— И с кем ты собираешься на свидание? — я все еще раздумывала, стоит ли так остро ставить вопрос, ведь ответ предполагает гендерное распределение ролей. Готов ли к этому малыш? В Европе, пожалуй, меня привлекли бы к ответственности.

— Как с кем?! С Ксюшей, конечно!

— А какая она, Ксюша? — Надо признаться, малыш все больше заинтриговывал меня. Я немного провоцировала его.

— Она хорошая.

— Блондинка?

Я почему-то вспомнила вдруг, как Артем, мой младший сын, который сегодня успешно окончил английские курсы или, по крайней мере, считал, что успешно окончил, когда-то давным-давно посещал логопедическую группу детского сада и, не имея в словарном запасе и трех слов, не пропускал мимо ни одной блондинки. Влюбившись в логопедицу, миловидную и приветливую особу, похожую на Мэрилин Монро, он посещал все ее индивидуальные занятия и с другими логопедиками тоже, а логопедиками в нашей группе были исключительно мальчики. Что уже говорить о своих личных занятиях?! В общем, он сидел, и млел, и запоминал все то, что пропустил из-за врожденной лени в первые четыре года своей жизни. Предыдущую логопедицу Жаньегу, то есть Жанну Евгеньевну, он затерроризировал до предела, она звонила мне по вечерам и злобным голосом требовала денег — компенсацию за то, что трехлетний, не жаждущий общения с нею, пацан не давал ей жизни. «Он мне мешает проводить занятия! — кричала она истерично в трубку. — Заберите его от меня!» И вот год спустя чуть ли не первые слова Артема, конечно, восторженные, были об очаровательной молоденькой логопедице: «Мама, она — белая!!!»

Теперь я почему-то ждала от своего маленького попутчика восторженных слов о белокурой, и не иначе, Ксюше.

— Какие у нее волосы? — снова спросила я.

— Черные, — спокойно констатировал он. Я только начала продумывать свой следующий вопрос, как он выпалил неожиданно: — А еще я иду на свидание с Катей и с другой маленькой Ксюшей. Сначала мы позавтракаем, потом пойдем в парк. На свидание.

— Стало быть, сразу со всеми? — зачем-то уточнила я. — А сколько же тебе лет?

— Шесть с половиной. Летом я женюсь.

— Может, подожди чуток. Все-таки тебе еще только шесть, и у тебя еще все впереди.

— Я женюсь! — упрямо повторил он.

— И на которой из них? — раз уже пошел такой разговор, решила выяснить все до конца я.

— Не знаю, я еще не выбрал. Одна Ксюша еще маленькая. А другой уже шесть с половиной. Как и мне.

— Ты считаешь, она тебе больше подходит?

— Ну да! Она такая же взрослая, как я. А еще у нас есть толстенькая Настя. Раньше я ее не любил, обзывал бананом. А теперь я ее тоже люблю.

— Не переживай! Выберешь когда-нибудь. Все-таки рановато тебе жениться. У тебя еще все впереди.

И я замолчала. Он растрогал меня. Я подзабыла, какими забавными бывают мальчишки в этом нежном возрасте. Шесть лет, и такая глубина осмысления мира, такая жажда жизни, такой захват реальности: не упустить ничего, пережить всю палитру человеческих чувств и остаться при этом счастливым. Я поняла: мир принадлежит детям, он им внове, волнует их бесконечно, заставляет радостно биться сердца. Мы же несемся по колее, а в голове одно: накормить, напоить, обуть, одеть. Сунуть в руки книжку: идите, учитесь сами, если, конечно, сможете одолеть непростую науку сопереживания. А нет, так вот вам компьютер, и забудьте, что родители вам еще что-то должны. А у них в голове всякую секунду наводятся мосты с реальными и мнимыми персонажами, строятся планы по завоеванию мира. Им еще предстоит найти и обустроить свое место под солнцем, в обмен на спокойную сытую жизнь — отказаться от дара снова и снова переживать восторг.

— Я летом немного вырасту. А потом осенью еще немного вырасту. А давно будет еще одна осень, и я вырасту снова. Я буду большой. Только не знаю, как я, когда буду взрослым дядей, не упаду и не сломаюсь.

— Уймись! — сказала мама малыша у нас за спиной. Она, наконец, оторвалась от своих печатных листов. Однако крепкие у нее нервы. Впрочем, слова ее не возымели никакого действия. В подобных случаях, когда мои мальчишки рвались на сцену жизни, я всегда теряла самообладание. Я стаскивала их с подмостков, раздавала оплеухи, отвлекала любым способом. Я человек по природе застенчивый и считала, что такими обязаны быть мои дети.

— Он у вас славный, — я обернулась. — Не ругайте его!

— Можно, я тебя поглажу?! — я вернулась взглядом к малышу, прошлась рукой по короткой его стрижке. Я чувствовала огромную нежность к этому мальчонке. Касаясь его ершистой головы, я приманивала воспоминания, я плавилась в истоме призрачного счастья, будто снова видела маленькими своих давно повзрослевших мальчишек. Захотелось даже обнять его, потереться щекой о щеку, но я сдержала себя.

Мужчина, стоявший рядом, у окна, которого я на секунду приняла за отца мальчугана, так и вышел из автобуса с улыбкой на губах. Я огляделась. Большинство пассажиров пребывало в замечательном настроении, мне показалось, мир вокруг стал на минуту добрее и солнечней.

— Как мне не сломаться, не знаю, — повторил малыш.

— Не переживай, — стала утешать я его. — Другие же не ломаются. Ты будешь смотреть на других и делать так, как делают они. И ни за что не сломаешься!

— Завтра я иду на свидание! — опять сказал он. Очевидно, это событие столь сильно волновало его, что он готов был снова и снова говорить об этом. — Я иду на свидание и с Ксюшей, и с Катей. И еще с другой маленькой Ксюшей.

— Какой же ты любвеобильный, однако! — заметила я.— Счастливый все-таки ты. Все у тебя есть. И желания, и возможности, и подружки любимые.

— Да, я счастливый! Только мама меня иногда ругает. То лампу разобью, то телефон своего друга случайно уроню с третьего этажа. И теперь мне родители не купят новый, а старый мой совсем отобрали.

— Телефон что, с лестницы скатился? — не поняла я. Вот жаль мне всегда напрасно испорченных или, хуже того, потерянных вещей. Мальчишки мои ломали и теряли машинки десятками, крушили мебель, люстры разбивали вдребезги. Я долго училась обходиться без рыданий над рассыпавшимися в труху мещанскими ценностями.

— Нет, не скатился. Он случайно выпал из окна, с третьего этажа.

— Жаль, конечно, — посочувствовала я.

— Я завтра иду на свидание, — снова заладил он. Это событие занозой сидело у него в голове. — Я не знаю, кого выбрать.

В общем, к концу третьего захода обсуждения данного вопроса так ничего и не прояснилось.

— У тебя все еще впереди! — снова взялась утешать его я.

— Вы это уже говорили! — без тени улыбки укорил он меня.

Ну вот! Значит, ему можно в третий раз напоминать мне о предстоящем свидании со своими многочисленными подружками, а мне поучать его — нет. Такие они, наши дети! Все подмечают, формальных утешений и дежурных фраз принимать не хотят.

— Но это правильные слова! — упорствовала я. — Запомни их! И не торопись жить! Забавный ты все-таки…

— Мне это часто говорят, — резко ответил он.

Что бы я ни сказала, все звучало банально, малыш все отвергал, он жил и мыслил в другом частотном интервале. Банальность истины не завораживала его.

— Как тебя звать? — запоздало поинтересовалась я. Знаю ведь, что с детьми именно с этого вопроса положено начинать, однако множество других проблем сразу потребовали срочного разрешения. Между тем мне предстояло скоро выходить. Я не могла покинуть автобус, не узнав его имени.

— Алесь, — со вздохом сказал он и потупил взор.

— Какое красивое белорусское имя! — заметила я.

— Мне это часто говорят, — без интонации произнес он, все так же не глядя на меня.

— А тебе нравится?

— Очень! — неожиданно радостно воскликнул он. Настроение его менялось ежесекундно.

Мы подъезжали к станции метро «Московская».

— Смотрите, из этой ромашки можно сделать колечко и подарить его кому-нибудь!

Общипанная ромашка в его руках выглядела беззащитно и трогательно.

— Ромашка не самый удачный материал для украшений. Вот если бы золото или серебро, — я снова скатилась к банальности. — Мне пора выходить, малыш, — с сожалением произнесла я и поняла: мне нравилось называть его малышом.

— Мы тоже скоро с мамой выходим.

Я почувствовала, как мальчишечка искренне, так же, как и я, сожалеет о том, что пришло время расставаться. Я успела полюбить его всем сердцем. И он, очевидно, тоже успел привязаться ко мне. Вот так всегда: только найдешь себе друга, а уже время прощаться…

— Я желаю тебе успехов! — горячо сказала я, пытаясь взглядом еще раз обласкать его.

— И я вам тоже желаю много-много успехов! — уже вдогонку почти прокричал он мне.

Я вышла из автобуса. У меня было ощущение, что я только что снялась в каком-то славном, добром кино. И будто главный, совсем юный герой прозвучавшей истории назвал меня своим другом. Всевышний вдруг ни с того ни с сего надумал мне сделать чудный подарок. Он даровал мне кусочек обыкновенного, немного забытого, но очень пронзительного человеческого счастья.

 

"Реактор"

Мне на руку поставили едва заметный штамп, что-то вроде китайского иероглифа, он должен был светиться в инфракрасном, а может быть, и в ультрафиолетовом диапазоне. Это на тот случай, если мне вдруг захочется выйти подышать свежим воздухом. А потом снова вернуться в зрительный зал. Я понимала, что выгляжу несколько странно в этом довольно-таки злачном месте, — далеко не юная особа, этакая рисковая искательница сомнительных приключений.

Я разделась в гардеробе, но сразу же пожалела об этом — в помещении было прохладно. И все же назад я свое черное полупальто брать не стала. Будь что будет. Замерзну, так сразу и сбегу. Гардероб произвел тягостное впечатление. Облупившаяся краска какого-то казенного оттенка, ободранное зеркало — все будто в стадии так и не осмеливающегося начаться ремонта. Хотя, черт с ним, с гардеробом. Не за этим я, в конце концов, сюда пришла.

Я огляделась: лица были обычные. Ничего крамольного. Обладатели таких лиц по утрам на лекции делают вид, что слушают препода, на самом же деле, по-детски трогательно подперев эти самые лица руками, досматривают последние сладкие сны. Мелькнуло в толпе вообще замечательное лицо — одухотворенные, можно сказать, даже глубоко интеллигентное лицо. Право, не ожидала ничего подобного в этих стенах.

Я устремилась за основным потоком посетителей, ибо не представляла, в каком направлении двигаться, и вскоре обнаружила себя в достаточно свободном пространстве, с одной стороны ограниченном грубо сколоченной сценой, даже не сценой, а скорее подмостками, с другой — барной стойкой, в компании унылого ряда одинаковых, скучных столиков, обрамленных такими же скучными стульями. Словом, ничего примечательного. Между сценой и стойкой простирался огромный танцпол овальной формы, где под натужные звуки музыки лениво извивались первые редкие ласточки с коктейлями в руках. Сверху, над барной стойкой, почти от одного края сцены к другому шел узкий балкон, с которого, очевидно, наблюдать за происходящим было особенно забавно.

Сцена выглядела мрачновато: черный фон, нагромождение металлических конструкций.

Я, наконец, заняла свое место — слева от барной стойки, если смотреть из зала. Я же смотрела в зал и на сцену, боясь упустить малейшую деталь.

Пели какие-то ребятки из подворотни. Собственно, пением это назвать было трудно. Это был некий звериный рык, истошный и мучительный, под такие же мучительные, затяжные гитарные переборы. По каким-то причинам все это называлось металлом. А может быть, панк-роком. Или хардкором-техно. Много названий у данного направления. Теперь я догадывалась, как зазвучал бы ад для Вивальди. Мне показалось, музыканты только вчера взяли впервые гитару в руки, а вокалист вообще был незнаком с нотной азбукой. Выбиваемый ритм звучал агрессивно, рифы были явно облегчены, музыкальный сигнал — искажен жестким ограничением по амплитуде. Душа моя то и дело болезненно вздрагивала. Ну и ладно. Главное — не оглохнуть.

Они пели полчаса, не меньше. Я знала, что мне надо просто их перетерпеть.

Следующий солист был столь же плох, как и первый. Местами пение напоминало вой ураганного ветра, местами — вопль раненого зверя, надсадный крик марала, лишенного всякой надежды на встречу с единственной в мире самкой. Однако всякий раз, когда в конце утробной, удушающей фразы звучала некая, естественно завершающая животную мысль, музыкальная точка, зал впадал в неистовство. Танцующих прибывало.

Я человек достаточно далекий от музыкального мира. Но восемь, или девять, или даже десять лет музыкальной школы, день за днем прожитые вместе с моими сыновьями, сделали свое дело. Я всегда отличу хорошую музыку от плохой и очень хорошую от просто хорошей. И всегда про себя отмечу, стоит ли человеку заниматься музыкой вообще или лучше податься в менеджеры…

Самое забавное заключалось в том, что, закончив музыкальную школу, мой старший сын скрипку забросил, а мне так и не простил восьми, или девяти, или десяти — это с учетом подготовительного класса и перехода в более серьезную школу — лет испытания музыкой. Иногда мне кажется, что и характер его стал раздражительным и капризным благодаря все той же скрипке. Он порывался столько раз ее бросить, сломать, где-нибудь забыть, а то и вовсе выкинуть из своей жизни, что я и счет потеряла, и только моя железная воля заставила его пройти весь тернистый путь до конца. Он возненавидел скрипку, а заодно и меня, и отца в придачу — за то, что тот не освободил его из моих цепких объятий. Он превратился в скрытного, нервного и привычно отдельного, словно астероид в небе, подростка. Грубое и ломкое все больше брало в нем верх. Так сложилось: он не думал меня прощать, а я не нуждалась в его прощении. Впрочем, можно сказать иначе: я не потакала ему в его скорби по загубленному детству, он не нуждался в моем так и не состоявшемся раскаянии. А потом и вовсе мне дали понять: никто и никогда мне больше не позволит вторгаться в чужое пространство. Я просто обязана это вбить, вбуравить в свое сознание.

И только в моменты своих знаковых выступлений — а их было совсем не мало: и в Красном костеле, и в костеле Святого Роха, и в Большом зале филармонии — мой сын не только забывал о своей ненависти ко мне, к скрипке, к музыке, но и поднимался в своем забвении до немыслимых высот, когда невозможно было различить, то ли скрипка плачет, и смеется, и поет, то ли душа сына парит над залом вместе с божественными звуками, льющимися откуда-то из сердца Вселенной. Ему кричали «браво», и тогда казалось, что он весь мир готов обнять — в благодарность за разделенный с ним восторг перед красотой настоящей музыки. И это состояние длилось еще несколько часов, захлестнутое дыхание медленно восстанавливалось, он незаметно приходил в себя — чтобы потом снова продолжить излучать ненависть.

Мы привезли его однажды в школу на дополнительный урок, чтобы потом всем вместе дружно отправиться на дачу. Была суббота, через две недели предстоял выпускной экзамен. Я стояла за дверью и слушала, когда же он, наконец, начнет играть. Он так и не приступил к уроку. Эвелинка терпеливо ждала, когда иссякнет поток слез и жалоб в адрес черствых, не способных понять тонкое устройство его чувствительной души, бессердечных родителей. Она что-то внушала ему своим тихим, очень интеллигентным, я бы даже сказала, аристократическим голосом, который я очень любила. Я вообще обожала нашу Эвелину Сергеевну, она была человеком редкой внутренней культуры… Сын не слушал ее, он твердил, словно сомнамбула, одну и ту же короткую фразу: «Они не понимают меня!» Он был глух к доводам рассудка.

И когда настал момент выбора, он сказал: все что угодно, но только не скрипка. И выбрал архитектурный колледж — благо и в этом задатки имел приличные, вовремя подкрепленные занятиями в изостудии параллельно с занятиями музыкой.

Я снова огляделась, наметанным глазом зафиксировала: за барной стойкой стоял вполне вменяемый парень. Ничего зловещего я в нем не углядела. Для такого сомнительного места вполне милое, даже дружелюбное лицо. Я заказала себе коктейль, чтобы хоть чем-то себя занять и не выглядеть совсем уж белой вороной.

Парочка за соседним столиком выясняла отношения.

— Ты чего поскакала, словно коза, курить с этой сволочью? — голос срывался на фальцет.

Я скосила глаза на сердитого парнишку. Он показался мне совсем зеленым, пожалуй, и усы еще не растут. Подруга выглядела значительно старше. Таких полно отирается на проспекте, от Макдональдса и до станции метро «Октябрьская». Глаза ее были грубо обведены карандашом, губы горели фиолетовым.

— Дэн, не дури! Это старый мой друг. Вместе в школе учились.

— Ну да, конечно. Вчера в «Абрикосе» встретили чела, с которым ты в детский сад ходила, позавчера чувак ремонт твоей маме делал. Завтра будет личный врач-стоматолог. Так скоро в городе не останется ни одного не знакомого нам чела.

Подруга звонко рассмеялась.

— Слушай, это просто невыносимо. Нельзя же быть таким ревнивым. Может, тебе лучше с Женькой начать тусоваться? Могу познакомить. Даю голову на отсечение, она еще ни с кем не целовалась. Только если и тебе не захочется, я тут ни при чем. Выбирай!

Ну и нравы, однако. Мне стало немного не по себе.

А дальше на сцену вышел мальчишка — полная противоположность тем двоим, что оглушили меня с первой ноты. Он был такой — как бы это точнее выразиться — легкий, такой гибкий, в белой рубашечке и черной жилетке, с узким кожаным черным галстуком. И в очках — в черной роговой оправе. Они ему очень шли.

Прежде чем начать петь, он перекинулся фразой с гитаристом, что-то смешное сказал барабанщику, весело поприветствовал публику в зале, что было воспринято с явной благосклонностью. Его здесь ждали, ему были рады. Такой раскрепощенностью вдруг повеяло от его фигуры, такой открытостью и уверенностью в себе и в том, что все будет принято и понято правильно, что я диву далась: надо же, как бывает! Танцующих все прибывало. Кое-кто держал мобильник наготове — они знали, зачем сюда пришли.

Мальчишка запел, и я сразу же почувствовала, поняла с первой ноты: перед публикой выступал настоящий музыкант. Он пел на английском, но это было не важно. Я слышала шум ветра, и рев океана, и гул тайги, и дикий рык зверя, но это было так здорово, так музыкально точно, в таком приличном частотном диапазоне, что захотелось встать, пройти в зал и рассмотреть мальчишку лучше. Он встряхнул головой, очки стали медленно падать, он вовремя их подхватил, улыбнулся чуть иронично над своей собственной неуклюжестью, сунул их в нагрудный карман жилетки. Немного погодя воткнул микрофон в гнездо на стойке, жестом показал, что дает музыкантам возможность проявить себя, и ловко спрыгнул в зал. Его тотчас окружили зрители. С улыбкой, полной осознания своей неоспоримой значимости в этих стенах и в этот момент, он выслушивал одних, обнимал по-дружески других, что-то втолковывал третьим.

Кто-то сверху, с балкона, бросал бумажные самолетики. Они долго кружили над танцующими, а потом медленно падали им под ноги.

В толпе зрителей я неожиданно узнала парнишку-соседа, он жил под нами, но только двумя этажами ниже. Он чувствовал себя здесь как рыба в воде. Носился по залу, что-то выкрикивал, по-дружески ко всем приставал и ждал, чтобы кто-то начал приставать к нему. Ему было вольготно в этих странных декорациях. Надо же!

Музыканты играли прилично. Гитарист вообще показался мне симпатягой. Кажется, я сидела за одним столиком с его молодой женой. Он подходил к ней в начале концерта. Я отметила в нем благородство черт и трогательное отношение к женщине. Такое сразу бросается в глаза. На безымянных пальчиках пары сверкали новые обручальные кольца.

Мальчишка, вдоволь пообщавшийся с приятелями в зале, вернулся на сцену. Новая песня зазвучала так, что я на минуту забыла, где нахожусь и зачем. В клубе «Реактор», на концерте рок-музыки, — напомнила себе на всякий случай.

Мальчишка пел, и в тонких переливах голоса я чувствовала его тоску и боль, любовь и страсть, мечту и веру — все то, что наполняет человеческую жизнь неповторимым содержанием и делает ее счастливой. Я видела тот сложный путь, который ему предстоял и который, я знала, пройти сможет только он.

На сцене пел мой сын.

Прочитано 1117 раз